Ученый-океанолог, герой России и создатель глубоководных аппаратов «Мир» Анатолий Сагалевич написал о знакомстве с Жаком Ивом Кусто, съемках «Титаника» с Джеймсом Кэмероном и романтике путешествий.
Толик, мы тебя решили в Канаду послать строить подводный аппарат. Иди шмотки собирай, — эти слова произнес директор Института океанологии Андрей Сергеевич Монин в начале семидесятых. Мне тогда было немного за тридцать. Так начиналось приключение — не первое, но точно самое важное в моей жизни. Впрочем, обо всем по порядку.
Детство у меня было сложное — военное. Я рос в подмосковной деревне Купавне и в три с половиной года получил контузию — во время налета немцев недалеко от нашего дома взорвался склад боеприпасов, и у меня от испуга парализовало речевой аппарат. Два года я не разговаривал вовсе. Потом речь вернулась, но до сорока лет я заикался. Это была серьезная проблема. Взять хотя бы учебу: в школе задачи я решал на раз, а на истории и литературе выученный урок ответить не мог. Хотел поступить в МАТИ (нынешний Российский государственный технологический университет имени К. Э. Циолковского. — Прим. ЧТИВА), но из-за заикания недобрал баллов. В результате пошел в Московский судомеханический техникум на специальность «судовая радиосвязь». Во время дипломной практики впервые вышел в море — у Фарерских островов ловил селедку почти четыре с половиной месяца.
То, что я стал исследователем морских глубин, — его величество случай. Я собирался заниматься наукой, потому что рядом был пример — брат Валерий, в 32 года ставший самым молодым профессором Бауманки. Признаться, в море я раньше не стремился. Однако меня всегда тянуло к приключениям. Скажем, в юности я прочитал почти всего Джека Лондона. В деревне библиотеки не было, так что, если появлялось что-то новое, то книги ходили по рукам. Давали их всего на одну ночь — сидишь и читаешь с керосиновой лампой. Все подряд попадалось, но мне особенно полюбились Ильф и Петров, Конан Дойл, а также Жюль Верн.
После техникума я поступил на заочное отделение Энергетического института. Моя двоюродная сестра — она была заведующей отделом внешних сношений в Академии наук — помогла устроиться в Институт автомеханики и телемеханики. В 1960 году во время работы на экспериментальной станции в Сухуми, где мы вели исследования по оборонной тематике, мне пришла повестка в армию, и в 22 года я стал солдатом. Так случилось, что большую часть службы я играл в баскетбол за СКА (Ленинград) и продолжал учебу заочно. Поэтому к демобилизации оставалось только защитить диплом.
Это была середина шестидесятых, Юрий Гагарин уже побывал в космосе. В Академии наук объявили набор научных сотрудников в отряд космонавтов. Начальство меня рекомендовало к отбору, но из-за речевых проблем конкурс я не прошел. Но к тому времени я уже понял, что меня тянет в море. И вновь помогла сестра. Однажды у нее дома собралась интересная компания: артисты из Большого, из театра Ермоловой, ученые из Академии. Среди них был и директор Института океанологии Владимир Григорьевич Корт. Я, помню, пел песни Высоцкого и Визбора. Владимиру Григорьевичу очень понравилось. Разговорились с ним, а сестра мне подмигивает, мол, давай, спрашивай. Набрался смелости и говорю: «А можно устроиться в ваш институт?»
Так я попал в Институт океанологии, в отдел морской техники, и занялся разработкой системы исследования структуры донных осадков (минеральные вещества на дне морей, озер и рек. — Прим. ЧТИВА). Ее первые испытания проводились в Индийском океане. Однажды наше судно «Академик Курчатов» зашло в кенийский порт Момбаса, где стоял «Калипсо» Жака Ива Кусто с «ныряющим блюдцем» на борту — подводным аппаратом «Дениза». Я залез в «Денизу» и, глядя в иллюминатор, подумал: «Вот это — будущее исследований океана!»
Жак сыграл большую роль в моей судьбе. В 1969 году новый директор Института океанологии Андрей Монин съездил к Кусто в Океанографический музей в Монако. Тот ему сказал, что нашему институту обязательно нужен собственный обитаемый подводный аппарат. По возвращении Монин поручил заму по технике исследований океана Игорю Евгеньевичу Михальцеву купить аппарат на Западе — так и быстрее, и дешевле. Было, правда, одно препятствие: из-за торгового эмбарго привезти такую технику в СССР было практически невозможно. Долго искали партнера, который бы согласился работать с Москвой, и в результате вышли на молодую канадскую компанию «Хайко», строившую «Пайсисы» — на тот момент лучшие подводные аппараты в мире.
Первый контракт с фирмой подписали в начале семидесятых, и я поехал в Ванкувер строить «Пайсис IV». Помню, как неожиданно меня вызвал к себе Монин и объявил о командировке — той самой, с которой я начал свой рассказ.
Однако «Пайсис IV» нам получить тогда не удалось: американцы заставили канадцев отозвать экспортную лицензию. Но институт сохранил связь с фирмой, и в 1974-м я снова полетел в Канаду. На этот раз жена и дети поехали со мной. Два года мы жили в Ванкувере. На Родину я вернулся с двумя готовыми машинами.
Спустя 10 лет наш институт решил создать аппараты для погружений уже на шесть тысяч метров, с помощью которых можно было бы исследовать 98 % площади дна Мирового океана — будущие знаменитые «Миры». Строить решили в Финляндии: да, у финнов не было необходимого опыта, зато там довольно просто решался вопрос с эмбарго. Но опыт был у нас с Игорем Евгеньевичем Михальцевым — «Миры» создавались под нашим руководством. Там же, в Финляндии, мы переоборудовали под глубоководные аппараты и «Академика Мстислава Келдыша». Так впервые в истории появилось судно с двумя обитаемыми шеститысячниками на борту, которое сразу приковало к себе внимание всего мира, в том числе кинематографистов из фирмы «Аймакс» и Голливуда.
Первые «киношные» экспедиции «Миров» прошли в начале девяностых — мы погружались к «Титанику» со Стивеном Лоу из «Аймакс» и с Элом Гиддингсом, снимавшим картину «Сокровища глубин». Когда фильм увидел Джеймс Кэмерон, он задумал снимать свой знаменитый «Титаник» и захотел познакомиться со мной. В июле 1992 года Эл привез его в Москву. При встрече Кэмерон сказал, что не может найти канву фильма и что хочет сделать блокбастер в духе «Терминатора 2». Я возразил: «Джим, народ устал от крови. Покажи, как люди жили, как плыли. В центре должна быть любовь». Кроме «Титаника» мы с Джимом сняли еще четыре фильма. Пятьдесят раз погружались в общей сложности!
Но ведь были не только «Титаник» и Голливуд. Были и погружения к немецкому линкору «Бисмарк», и на японскую подводную лодку «I-52», и на наши лодки «Комсомолец» и «Курск», и, конечно, интереснейшие исследования гидротермальных полей на больших глубинах океана и многое другое.
Таким вышло мое большое подводное приключение. Все было: и политика, и тяжелая работа, и разлука с близкими. И дружба со звездами, и экспедиции к сказочным берегам и таинственным глубинам. Человек так устроен, что ему важно совершать открытия, знать, что скрывается за горизонтом или прячется на морском дне. Поэтому мы и путешествуем. В этом есть особая романтика… Она ведет нас вперед, держит на плаву даже в самых тяжелых ситуациях. Откуда она берется? Романтиком нужно родиться. Это мое твердое убеждение.
