Сохранить лицо

Сергей Минаев: Я хочу начать наш разговор с темы, которая мне как обывателю дико интересна. Читал недавно одну статью в американском жур­нале, там пластический хирург говорит что-то вроде: «Сейчас такой тренд, что старым выглядеть нельзя… Мужчины раньше делали подтяжки в 60 лет, а теперь с 40 начинают…» В России такая же история?

Тамара Чкадуа: Да, у нас такая тенденция тоже есть. Именно у мужчин. Средний возраст моих пациентов как раз от 40–50 лет и старше. Но это скорее не про то, что «нельзя выглядеть старым», а про то, что у мужчин такое же естественное желание, как и у женщин, выглядеть более ухоженно, красиво, свежо даже — в любом случае моложе своего паспортного возраста. Это факт. А тех, кто хочет «вечной молодости», у меня практически нет. 

Но тебе же встречались люди, которые «заигрались» и сильно себя переделали, просто до неузнаваемости, и хотят еще что-нибудь улучшить?

Встречались, конечно! Но я ста­раюсь с такими пациентами не работать. При этом я ни в коем случае никого не осуждаю. Личное дело каждого — изменять себя согласно своим эстетическим пред­почтениям.

Как думаешь, такие люди хотят прожить чужую жизнь, стать кем-то другим?

У каждого пациента своя история. Детские комплексы, психологические травмы, неприятие собственного тела — много интересного можно в анамнезе насобирать. Или другой вариант — неудачные отношения. Когда человек думает, что его бросили именно из-за внешности. Он начинает бесконечно возвращаться к своему чувству несчастливости и своим, как ему кажется, недостаткам. Пытается их исправить, исправляет, ищет новые, снова исправляет, но счастливее от этого не становится. Это порочный круг. И это скорее вопрос к психотерапевту, а не к хирургу. 

Давай про твою профессию. Все хирурги, которых я видел в своей жизни, были мужчинами с грустными гла­зами. А как ты в эту профессию пришла? Как так вышло?

Эта специальность с детства казалась мне какой-то героической. Не знаю, откуда такой образ у меня в голове родился. Но, с другой стороны, почему нет? Кто они, как не герои? Хирурги спасают жизни, обладают какими-то фантастическими для окружающих навыками, умениями, чутьем… Да и сами они люди веселые, интересные, собранные и расслабленные одновременно, обаятельные, наполненные каким-то сверхсмыслом в профессии. И даже в «грустных глазах» мне терпение и мудрость представляются. Рисуется такой крутой, даже «киношный» образ жизн­и, знаешь. Мне тоже хотелось стать такой! (Смеется.)

Ты смотришь фильмы про врачей?

Нет. Сейчас мне этого праздника хва­тает на работе.

Почему? Я знаю, что все сходили с ума от «Доктора Хауса», считается, это один из лучших медицинских сериалов.

Мне очень нравился Хью Лори в роли Берти Вустера (речь про комедийный сериал «Дживс и Вустер» о молодом анг­лийском аристократе и его камерди­нере. — Прим. ЧТИВА), поэтому «Доктора Хауса» я осилила, может быть, пару серий. Это какие-то фантазии, мало связанные с реальностью.

Тогда вернемся из сериалов в твою реальность. А в чем разница между пластической хирургией и челюстно-­лицевой, можешь читателям объяснить просто?

Объясняю просто! Есть причина: болезнь, ранение, травма, авария, укус, ожог, операция по удалению опухоли на лице — что угодно. Причина вызывает выраженный дефект или деформацию области лица. В результате дефекта или деформации страдает функция: жевания, глотания, моргания, дыхания, мимическая экспрессия. Челюстно-­лицевая хирургия — это хирургия, при которой проводится реконструктивная операция на лице с целью устранить дефект или деформацию и восстановить полностью или частично пострадавшую функцию. Восстановление функции здесь первично, а эстетика вторична. А пластическая хирургия — это когда нет никаких дефектов и деформаций, функции органов не нарушены, есть только проблема естественных возрастных изменений лица или тела, и запрос пациента направлен на улучшение эстетического, визуального восприятия собственной внешности. Так понятно?

Более-менее да. А ты помнишь свою первую операцию?

Да, конечно. Это была пациентка, которой я делала отопластику, это когда ушки оттопырены, их надо прижать. Несмотря на то, что я ассистировала на этой операции много раз, когда я сделала разрез, отслоила, вывернула ухо — поняла, что я не помню, что дальше делать. (Смеется.) Потом успокоилась, собралась, короче — получилось отлично.

Я так понимаю, что это одна из самых простых операций была.

Да. По шкале от 1 до 10 на «единичку».

А в каком возрасте ты первую серьезную операцию сделала, когда нужно было буквально по частям что-то собрать?

Наверное, лет в 29–30. Но пик развития хирурга начинается после 40 лет, когда у него уже есть опыт, когда он может оценивать свои ошибки, анализировать их адекватно, делать какие-то выводы…

Знаешь, ты звучишь сейчас очень «административно»… Твоя руководящая должность как правильно называется?

Их несколько. Но если о самой значимой говорить, то я заместитель директора института по клинической и научной работе (ФГБУ НМИЦ «ЦНИИСиЧЛХ» Минздрава России*). А так — я заведую отделением реконструктивной хирургии, руковожу научным отделом, ну и врачом работаю.

Как это все можно сочетать? Управление людьми и хирургия — это же разные профессии.

100 %. Я была бы рада заниматься только своей любимой профессией, что называется, просто «резать».

У тебя сколько людей в подчинении, и какой процент мужчин и женщин?

Примерно около 100 человек, 70 % мужчин и 30 % женщин.

А как мужиками руководить в таком количестве?

Очень хорошо.

Не вызывает вопросов?

Нет. Знаешь, у меня никогда не было проблем с коммуникацией с мужчинами, может быть, потому что у меня два младших брата с небольшой разницей в возрасте. В принципе, как организовать мужчину — это понимание у меня было всегда.

А как женщины себя в вашей профессии чувствуют?

Не могу за всех говорить. Но я — совершенно спокойно. Я никогда не чувствовала, что меня кто-то задвигает только потому, что я — женщина.

Я этот номер делаю про женщин. У нас огромный охват самых разных сфер дея­тельности, от банков до медицинских учреждений. Я к тому, что ни от одной героини этого номера, которые как раз и являются воплощением феминизма, я не услышал актуальности истории с феминитивами. Для тебя что это значит?

Для меня феминитивы — это абсолютно надуманная история. Есть личные проблемы у каждого человека. Потребность во внимании, в уважении, в признании, в достижении и поддержании статуса. Мне очень комфортно называть себя «хирург». И пока я не встречала молодежь, которая настаивала бы на обращении «хирур­гичка», тем более что это название операционной одежды на врачебном сленге, или «хирургиня» — это вообще звучит как «богиня». (Смеется.)

Некоторые из читателей возьмут в руки этот номер журнала и подумают, что вот же женщины руководят! Могут и еще больше, как ты считаешь?

Могут, конечно. Но я считаю, что руководить должны мужчины. Вы более хладнокровны, ваша позиция зачастую более взвешенная. Когда руководят мужчины, всем намного спокойнее. Женщины гораздо более эмоциональны.

По поводу эмоций. Сколько самая долгая и сложная операция у тебя длилась?

12 часов.

Это что вы оперировали?

Это была пересадка комплекса тканей, когда на лице их нет и взять неоткуда, а надо закрыть дефект, то берется, допустим, участок с ноги, там кость, мягкие ткани, сосуды. Это микрохирургическая трансплантация.

Как ты отходишь после таких операций?

Стараюсь хорошо выспаться.

Я приведу свой пример. Вот я 4 часа пишу эфир. Это, конечно, не шахтерская работа…

Но все равно эмоционально затратно, согласись?

Соглашусь. Но 12 часов оперировать! Я бы, наверное, три дня лежал потом, в потолок смотрел… Как ты справляешься с такой нагрузкой?

Ты знаешь, раньше я больше уставала, а потом начала бегать по 5–10 км пару раз в неделю, и стало легче. Еще высокогорный трекинг с элементами альпинизма — натренировала выносливость, в общем.

Расскажи про высокогорный трекинг. У меня есть один товарищ, когда у него вдруг есть свободная неделя, он с группой таких же экстремалов едет на какой-нибудь Эльбрус. Я говорю ему: «Ну вы сумасшедшие, что ли? То тут лавина сошла, то здесь». А он отвечает: «Зато там адреналин такой хороший!»

Адреналина мне и в повседневной работе хватает, я, наоборот, как только чувствую, что накапливаются усталость и стресс, стараюсь уехать в горы на лыжи или трекинг, в зависимости от времени года. И там уже… Я и батарейки подзаряжаю, и голову проветриваю. (Смеется.) На высоте очень четко понимаешь, что все, из-за чего ты переживаешь внизу, это вообще мелочи жизни и несерьезно.

Ничего себе мелочи… А сколько ты операций делаешь в год?

Около 400. Я оперирую 4–5 дней в неделю. По две-три, иногда четыре операции в день. Средняя операция 1,5–2 часа идет.

Это очень много.

Нет, для хирурга это нормальный результат. От 250 считается, что ты в полную силу работаешь.

Но 800 часов в год, Тамара!

Ну да. Звучит жутковато даже, наверное. Но, знаешь, когда ты становишься профессионалом, уже некоторые вещи делаешь на автомате, то есть когда руки у тебя опери­руют как будто сами. Самая энергозатратная операция — та, которая тре­бует творческого подхода и ежесекундного принятия того или иного решения. Ответственность очень высокая.

Не могу не спросить. Я знаю, что ты оперировала в военных госпиталях…

Да. Я работала в полевом многопрофильном эвакогоспитале медицины катастроф. Это когда пациент уже в достаточной физической кондиции, чтобы переме­щаться, его перевозили к нам.

Тебя же туда не направляли. Ты поехала, потому что сама захотела.

Ну да.

Ты какой опыт оттуда привезла?

Это был хирургический рай. У тебя каждый день — понедельник. Слаженность работы просто феноменальная. Тебя не беспокоят никакие административные вопросы, минимум документов, всё работает как часы, все работают от души. Встал, позавтракал, ушел оперировать до обеда, пообедал, вернулся в опера­ционную. Великолепная организация всех рабочих процессов. И с нейрохирургами, и с лорами, и с офтальмоло­гами оперировали вместе, и даже вместе делали трепанацию черепа с нейрохирургом, потому что там были задействованы структуры верхней челюсти в результате ранения. И там было много талантливых молодых ребят и девушек-врачей, которые так же, как и я, приехали туда работать по собственному желанию. Во время отпусков с основных мест работы. От них, кстати, я ни разу не слышала феминитивов. Им вообще не до этого было.

Вот, кстати, хочу спросить: а у вас молодежи здесь вообще много? Какая она? Я постоянно говорю о том, что в мою профессию приходят такие, знаешь, весьма расслабленные люди 25–30 лет. Но это же «расслабленное» поколение и врачами становится!

Становится. К нам каждый год приходят ординаторы 23–25 лет. С каждым годом ощущается нежелание напрягаться даже минимально, что-то делать. Говорят: «Не, мы вообще это не хотим, не можем, не будем… Бумажки писать? Нет! Мы сразу оперировать должны!» Я говорю: «Нет, дорогие мои, никто сразу вам не доверит операции делать. Сначала научитесь пациента опрашивать, потом описывать его состояние, курировать. После ассистировать будете учиться, крючки держать на операциях, потом дорас­тете, и вам дадут иглодержатель. Не готовы? Развернулись и ушли!»

То есть это не моё брюзжание? Это поколенческий сдвиг.

Мне кажется, да. Но при этом приходят и другие ребята. Они хорошо воспитаны, их семья воспитала уже в таком традицион­ном, правильном духе. Чтобы чего-то добиться, нужно трудиться, а не просто махать телефоном вокруг себя и снимать всё подряд. Такие люди не приживаются у нас в ЦНИИСе.

Но все же сейчас хотят быть медий­ными. Не просто шеф-повар должен быть медийным, учитель тоже, и врач. А хирург? Твоей работе медийность будет мешать? Мне говорили, что ты однажды прокомментировала смерть Майкла Джексона…

Да, это очень смешная история. Был рабочий день, мне позвонила приятельница, говорит: «Знаешь, тут Майкл Джексон умер. У меня знакомые журналисты хотят по этому поводу какой-­нибудь комментарий. Ты сможешь им что-то сказать?» Я отвечаю: «Могу, конечно, только у меня мало времени. Нужно в операционную бежать». Звонит девочка-­журналистка: «Вот вы знае­те, сколько Майкл Джексон себе операций сделал, в том числе на носу? Могли они стать причиной его смерти?» Я говорю: «Нет, ну вы что, они причиной смерти быть никак не могли, но проблемы с носом, дыханием — они, конечно, влия­ют на здоровье, состояние сердца…» Слышу в ответ: «Ой, спасибо! До свидания». И все. Ушла на операцию. Через три часа возвращаюсь, а у меня телефон буквально разрывается — миллион звонков и сооб­щений. Из моих слов сделали топовую новость: «Майкл Джексон умер из-за пластических операций!» Но я-то такого не говорила! В общем, было весело (смеется).

Тебе нужно было дать еще два-три комментария, и ты стала бы главным «телевизионным врачом».

Я могу комментировать что-то как врач, но только если это какая-то реальная медицинская проблема. А изображать из себя ньюсмейкера я не готова. Это не должно выглядеть как…

…шоу!

Да!

Расскажи мне про вашу научную работу. В чем она заключается?

Это огромная тема, если в двух словах буквально — мы разрабатываем новые методы операций, работаем над улучшением протезов.

Я прошлой весной делал большой фильм для одной корпорации, которая занимается полимерами. И они мне показали, что из полимеров сейчас можно сделать все что угодно. Поэтому вопрос такой: реально, что через 5–7 лет можно будет спокойно напечатать, например, ухо или нос?

Ну, напечатать ткань можно уже сейчас, а вот орган, да еще и такой, чтобы он прижился… Это пока фантастика. Кожу, мышцы, даже кость вырастить легко. А вот хрящ — наоборот. Поскольку я почти всю свою профессиональную жизнь занимаюсь реконструкцией ушной раковины, то могу сказать, что пока сделать даже искусственное ухо никому не удалось. В идеале печатать нужно так: слой хряща, слой мышц, слой связок, потом слой кожи и еще сосуды. И все это нужно пришить. И чтобы оно потом прижилось. Пока это звучит как чудо. Поэтому думаю, что все будет развиваться в сторону биопротезов.

Это что значит?

Есть протезы рук и ног, которые дви­гаются и которые соединяются с нервными окончаниями, с сухожилиями и с мышцами. А будут бионические протезы уха или даже глаза. За этим будущее.

Вопрос про будущее. Ты мыслишь категориями «где бы я хотела себя видеть через 5–10 лет»? У тебя есть план? Или мечта?

Через 10 лет мне будет уже больше 60. Продолжу работать, буду опыт передавать… Да, все то же самое, только я на 10 лет старше. Планы — чтобы хва­тило здоровья.

А в каком возрасте думаешь закончить с хирургией?

Оперировать? Думаю, лет в 65. Потом перейду на какую-нибудь консультативно-наставническую должность.

Не хочешь открыть свою клинику?

Это еще одна работа. Дополнительная нагрузка. Я могу работать в любой клинике уже сейчас, но институт — мой дом. Я как хирург родилась и выросла здесь. Я люблю свой дом, и мне кажется, что он меня любит тоже. 

У любой деятельности всегда есть резуль­тат и связанные с ним бонусы: деньги, статусы, признания. А у хи­рурга? Что тебе приносит ощущение хорошо сделанной работы?

Деньги, статус, звания, награды, научная степень, признание сообщества, уважение коллег — это очень важно. Но самое большое удовольствие, когда пациент приходит через год и говорит: «Спасибо большое, благодаря операции, которую вы мне сделали, моя жизнь изменилась так, как я даже и представить себе не мог. Теперь я совершенно другой человек! Счастливый!» Разве есть что-то круче этого?