В печали и гадости

В своей жизни я изрядно напутешествовался. Сперва, когда развелись мои родители и мы с отцом меняли квартиры так же часто, как менялись его пассии. Затем — когда я решил сам найти себе страну, которая стала бы моим домом. И хотя мне еще до кри­зиса среднего возраста надо дорасти, пробег моей тачки довольно большой.

Во всех этих скитаниях я подметил одну неизменную вещь: каждый раз, оказываясь в новой стране, я чувствовал, как во мне просыпается внутренний эмигрант. Он настороженно осматривается по сторонам, словно ждет, что его схватят за шкирку и предъявят: а кто ты такой по отношению ко всем этим пирамидам, небоскребам, океанам? Вспоминается гениальная шутка из «Марти Великолепного», когда, отколов кусочек египетской пирамиды, Марти вручил его своей еврейской матери со словами: «Мы строили».

Так вот, все, что могу ответить этой международной karma police, так это то, что хоть я тут случайно, мнение у меня по поводу того, что я увидел, есть. И не всегда оно комплиментарное. Ловите мой топ из стран, где меня не ждут.

Барселона. В Барселоне много разной дичи, но Гауди стоит особняком. Кто не слышал про храм Святого Семейства, советую почитать. Этот храм буквально привел меня в бешенство. Пожалуй, самое уродливое здание, которое я когда-­либо видел. И между тем абсолютно грандиозный проект. Представьте себе, что вы очень долго просили Гос­пода Бога вам в чем-то помочь, и наконец Бог явился. Выглядит он роскошно, ну не считая идиотских ботинок… Атлет. Правда, хромой. Взгляд его томный, но это потому, что он подслеповат. Ну и хрен бы с этим, ведь можно попросить о чем угодно, да только он иностранец и никогда вас не поймет. Приблизительно так же и с этим храмом. Если вам нужно наконец убедиться, что никто не решит ваши проблемы, кроме вас самих, то зайдите. В нем есть все, кроме религиозности. Думаю, со временем там обязательно должен будет появиться нейросвященник, отпускающий ваши грехи. Этот храм — памятник грандиозного разоблачения. С поразительным эффектом. Когда выходишь из него, обычная лужа кажется преисполненной таинства, а грязный голубь, который из нее пьет, — святым духом.

Рим. Рим весь целиком — это то, что ждет любую большую империю. Каждый квадратный метр этого города был сделан для того, чтобы вызывать раболепие. И что теперь? Это настолько же потрясаю­щий своим размахом проект, насколько и показательный. Сколько бы трупов ни было положено в основании утопии, сколько бы сил ни было потрачено на то, чтобы выиграть конкуренцию у богов, правнуки этих же людей все равно превратят Колизей в платный туалет. Произойдет это как бессознательная месть за подвиг с непоправимо высокой ценой. Дело даже не в том, что эту кра­соту уничтожат последующие поколения, все гораздо прозаичнее — на нее просто забьют. Помню в Цессарии (на побережье Израиля) поразила меня огромная уродливая глиняная стена, в основание которой были заложены невероятно красивые мраморные римские колонны. Видимо, арабам, которые строили свои соломенные гнезда поверх заката Римской империи, эти колонны показались отличными кирпичами, как, в общем-то, остальному миру и вся эта Римская империя.

Лос-Анджелес. Мой хороший друг как-то пошутил, что Лос-Анджелес — это Майами, на который сбросили Сомали. Все так и есть. Пальмы и бомжи, кра­сотки и безногие, кибертраки, на которых ночью кто-то набил: fuck you and your money. Стволы, которые торчат из карманов ковбойских джинсов. Но есть одно место, которое особенно хочется отметить в этом списке. Голливудская аллея славы. Вообще, West Hollywood — это, возможно, самое вонючее и грязное место в мире. Но аллея славы заслуживает отдельных эпитетов. Срань, грязь, мрак. Если хочется понять, как выглядел Париж времен Средневековья, то это, пожалуй, лучший пример. Как будто весь Голливуд строился людьми, которые добивались своей звезды, чтобы потом на них ссали и блевали бомжи. При этом буквально в ста метрах может начаться зеленая зона с роскошными виллами, где чисто и свежо — естественно, пока не подует ветер славы. А в этом месте подобная слава достается задарма.

Дубай. Моя девушка, впервые выйдя из аэропорта, заметила, что она видит не город, она видит гимн импотенции, выраженный сквозь все эти небо­скребы, торчащие из бесплодной земли. Я не был так категоричен, хотя город тоже не видел. Скорее огромный стартап, который раскинул свои блестящие предложения на побережье Персидского залива. От города тут нет ничего, кроме названия. Можно ли назвать городом сектор домов, между которыми проложен асфальт? Город — это дом. Дубай — это сеть меблированных квартир, сдаю­щихся генералами песчаных карьеров. На секундочку, дубайские шейхи — потомки пиратов, вывалив­шихся с грандиоз­ным планом на побережье. Чего стоит музей будущего в форме пиратской серьги, невероятно привлекательный сна­ружи и такой же абсолютно бестолковый внутри.

С другой стороны, проектирование города посреди пустыни, города с очень развитой сферой услуг, города, в который не нужна виза и достаточно просто иметь при себе деньги и паспорт, это какая-то безумная, но величественная идея, которой, возможно, просто нужно время, чтобы дозреть. Дома стро­ятся, но города — созревают.

Стамбул. Лучшее из когда-то написанного про Стамбул принадлежит Брод­скому. И как же мне было отрадно читать его во времена, когда я, потея, ски­тался по этим винтообразным лестницам к Босфору и обратно. Стамбул очень трудно любить. Если только это не родина. Мотаясь туда-сюда по склонам, я всматривался в глаза туркам, пытаясь понять, в чем азарт этих людей. Если Дубай — это амбиции, которые еще не превратились в город, то Стамбул — это город, который очень давно потерял свои амбиции. Город, переживший свою историю. Оставшийся как след о великом замысле и, давайте будем чест­ными, не очень удачной реализации, Стамбул сам не до конца понимает, как ему удалось забраться на все эти стулья одной попой, но как теперь с них слезть, ему представляется еще менее ясным. Пока я там искал свое место, отрадой мне было только побережье с местными рыба­ками, которые делают самую вкусную шаверму в мире и считают своей родиной бирюзовый Босфор, а не грязно-бурые ви­зантийские церкви, превратив­шиеся под давлением истории и архитектурной лени в пасхальные мечети.