Чтобы скучно не было

«Трапезник»: Андрей Константинович, в этом году вы закрыли свой первый ресторан «Бочка», который немного не дожил до 30 лет. С какими чувствами вы это делали?

Андрей Деллос: Конечно, огорчился, ну а как же? Это такой пласт истории! Можно часами перечислять великих, покинувших сей мир или, на наше счастье, еще живущих гостей, которые там побывали… Допустим, много вы знаете ресторанов, в которых ужинали три премьер-министра Японии? Японцы, кстати, долгое время считали «Бочку» главным рестораном России.

Антикварные зеркала и хрустальную люстру, которые были в «Бочке», вы привезли из Франции, что для 1996 года, прямо скажем, не самое очевидное решение. То есть вы с самого начала решили не скромничать?

А зачем нужны скромные рестораны? Я не против столовок, кафе, тратторий. Это всего лишь контекстуальные синонимы. Просто не мой формат. Почему? Отвечу без кокетства — скучно невероятно. Я все-таки не по велосипедам. Стараюсь делать так, чтобы получилось как минимум Volvo, а желательно что-то покруче.

В Москве много эксцентричных ресторанов: с гусями, с капибарами, с кошками. Вы опередили тренд примерно на 20 лет и еще в 1997 году построили «Шинок» с живыми павлинами. Как вам это пришло в голову?

С живыми павлинами? Сразу видно, что говорю с представителем юного поколения. Там кого только не было!  

Я чуть не помер от ужаса, потому что лошадь была кусливая и с характером. Он об этом не знал. К счастью, обошлось без инцидентов, и Леня скормил ей три морковки. Жалко, что в те времена не было айфонов. А кроме павлинов и лошади там были козы и теленок, которого все очень любили. На запахи никто никогда не жаловался, потому что в атриуме идеальная стопроцентная изоляция — со своей вентиляцией и вытяжкой.

Когда к нам пришел Мик Джаггер…

Мик Джаггер был в «Шинке»? 

Мне проще перечислить рок-звезд, которых в «Шинке» не было. Так вот. Когда к нам пришел Мик Джаггер, он сказал: «Если меня сфотографируют в ресторане с животными — мне конец, потому что я должен играть в зеленого и Greenpeace». Я ответил: «Скажешь, что ты был в ресторане с самыми счастливыми животными в России». Потому что за ними ухаживают 24 часа в сутки, их кормят отборным зерном и сеном, а для лошади был построен специальный грузовой лифт, который два раза в день спускал ее вниз, где она могла бегать до изнеможения.

Как вообще появился «Шинок»? В «Бочке» я хотел сделать совершенный рустический ресторан. Тогда, в девяностых, позолоченные гипсовые колонны делать было пошло, восьмидесятые выходили из моды, а новый стиль еще не вошел. Рустик был самым безопасным вариантом, а в «Шинке» я довел этот стиль до абсолюта и эпатажа.

Правильно ли я понимаю, что именно в «Шинке» состоялся судьбоносный разговор с Лужковым, после которого вам предложили построить «Пушкинъ»?

Именно так. Юрий Михайлович пришел в «Шинок» с Леной (Еленой Батуриной, женой. — Прим. ред.) и спросил, как у меня дела и какие планы на будущее. Я ответил, что грандиозные, но они не реализуемые, потому что мне нужна Пушкинская площадь. И тут я вижу, что у Юрия Михайловича загораются глаза, и он говорит: «200-летие». «Какое?» — спрашиваю. «В следующем году исполняется 200 лет со дня рождения Александра Пушкина», — сказал Лужков. 

На следующий день он перезвонил в 7 утра со словами: «Андрюш, я нашел тебе место. Но у меня есть ответное условие — успеть к 200-летию Пушкина». В ответ я залепетал: «Юрий Михайлович, мы, наверно, друг друга не так поняли. Это дворец! Там работы на два-три года минимум». Лужков сказал: «Андрюш, ты как-то хочешь все и сразу: и суперместо тебе, и много лет на стройку. Либо бери, либо нет». Я закричал: «Беру! Беру!» Положив трубку, я сидел с выпученными глазами. На меня смотрит жена и спрашивает: «И во что ты влез?» Я ответил: «Ты даже не представляешь».

В одном интервью вы рассказывали, что построили «Пушкинъ» за 6 месяцев…

За пять с половиной…

Можно ли сказать, что эта стройка сделала вас другим человеком?

Не знаю. Могу лишь сказать, что это было антисанитарное насилие над природой. То, что я с собой вытворял эти пять месяцев, — так с человеческим организмом поступать нельзя. Это было очень тяжело физически, на грани потери сознания. Никаких человеческих чувств в это время я не испытывал. Эти пять месяцев я знал только одну фразу: «Давай, давай, быстрее!».

Главная мистификация «Пушкина» заключается в том, что подавляющее большинство гостей правда думают, что этому ресторану 200 лет и раньше сюда ходил обедать поэт. Как вам удалось запрограммировать это в общественное сознание?

Такая задача стояла изначально. Более того: услышав ее, Лужков рассмеялся и сказал, что это невозможно. Смешно получилось на открытии, когда завдепартаментом по строительству Москвы подошел ко мне и спросил, как мне удалось вписать лифт в особняк XVIII века (до «Пушкина» на этом месте был пустырь — Прим. ред.). В этот момент я понял, что победил. А уже спустя неделю запустилось сарафанное радио: все рассказывали, как они гуляли в детстве перед старинным особняком «Кафе Пушкинъ». Фокус удался.

Одна из визитных карточек «Пушкина» — его легендарные гости: Билл Клинтон, Арнольд Шварценеггер, Энтони Хопкинс, Кейт Бланшетт и многие другие. Можете поделиться любой историей со знаменитостью, которая греет вам душу и которую вы ни разу не рассказывали?

Ну, я квасил с Харрисоном Фордом и Лиамом Нисоном, когда они приезжали в Москву на премьеру «К-19». Причем, квасили здорово! Три дня. И если Нисон — скромный, интеллигентный артист, то Харрисон Форд — чудовищно юморной человек. С ним реально очень интересно посидеть.

Он же у нас помимо актерской деятельности еще и ресторатор, да? И когда он пришел в «Пушкинъ», попросился на кухню, а на кухне в это время люди висели на потолках, стоять и присесть было просто негде. Я ему сказал, что не могу пустить на кухню, потому что, если повара тебя увидят — кухня будет парализована и просто встанет, а вместе с ней и весь ресторан. Нафига мне это нужно? В ответ он надулся как маленький ребенок.

Также могу сказать, что Синди Кроуфорд — очень красивая женщина. Раньше я не понимал, почему ей так восхищаются. Я видел ее тысячу раз на фотографиях и в модных журналах. Ну да, действительно — она неплоха. А потом я увидел ее в «Кафе Пушкинъ» и понял, что она самая нефотогеничная женщина на свете.

Не?

Именно. Потому что она немыслимой красоты и на фотографиях получается хуже, чем в жизни. Просто божество. Я видел, как, смотря на нее, люди хватались за сердце и начинали тихо оседать. Нельзя быть красивой такой.

В одном из альбомов с вашими именитыми гостями я видел Биньямина Нетаньяху.

Нетаньяху — большой поклонник «Кафе Пушкинъ». Он любил выйти на улицу, сесть на корточки возле подоконника и закурить сигару. Я на это смотрел и думал: «Вот где вы, журналисты, когда вы так нужны?»

Перейдем от самой скоростной стройки к главному долгострою вашей жизни. Вы строили ресторан «Турандот» шесть с половиной лет. Как вы смотрите на свое самое масштабное детище спустя 20 лет? Вам до сих пор говорят, что это перебор и китчуха?

Нет, уже не говорят. Самое смешное, что термины «перебор», «китчуха» и «барская китчуха» я за всю свою жизнь гораздо больше раз слышал о «Пушкине», нежели о «Турандот». Первым был замечательный телеведущий и продюсер Андрей Разбаш. Он пришел в «Пушкинъ», разинул рот и сказал: «Деллос, ты что, с ума сошел? Ну это тако-о-ой перебор. Это такая китчуха». Я ответил: «Понял. Спасибо на добром слове. Приятно было поболтать. Я побежал». Забавно, что со временем авторы подобных высказываний становились главными фанатами «Пушкина».

Что касается «Турандот», в отношении него есть более болезненная для меня реакция, чем «китчуха» и «перебор», — это полное отсутствие какой-либо реакции! А такие люди были, и это меня бесило. С моей стороны потребовалось немало терпения, чтобы перестать на это реагировать. В 2014 году меня приняли в Российскую академию художеств, и я на радостях пригласил в «Турандот» всех академиков. В тот день я провел пять самых счастливых часов в своей жизни. Потому что эксперты, которые блестяще разбираются в истории декоративно-прикладного искусства, разбирали по молекулам каждую стену и каждый орнамент. Я выслушал невероятное количество искренних комплиментов, и это разом вылечило все мои раны.

Оно, как известно, есть не у всех. Об этом я знал с самого начала, это была огромная и чрезвычайно дорогая провокация, а это то, что я очень люблю.

В 2005 году The New York Times написал, что бюджет «Турандот» — $ 50 млн. Это правда?

И все-таки: сколько стоил «Турандот»?

Не могу сказать точно. Даю слово — не считал. Скажу только, что мне пришлось взять кредит на $ 15 миллионов.

Сколько лет ушло на то, чтобы он окупился?

Где-то 12. То бишь, довольно мало. Другое дело, что для России это безумие, потому что у нас быстрые деньги, и все хотят вернуть инвестиции максимум за четыре года.

В декабре вам исполнилось 70 лет, но вы продолжаете активно участвовать в жизни всех ресторанов. Когда согласовывал это интервью, мне рассказали, что вы можете вручную исправить некрасивый цветок на полиграфических материалах. Откуда у вас столько энергии и энтузиазма?

Исправляю цветок? Я продолжаю вручную исправлять скульптуры, чтоб вы понимали. Например, Нептуна из флорентийского дворика «Турандот». Его делал первый скульптор Италии — Claudio Palla, но результат мне не нравился, потому что он напоминал Антона Павловича Чехова. К нам приезжали телевизионщики с главного канала Франции TF1, и у них в репортаже есть кадры, где я дорабатываю голову этой скульптуры.

Энергия у меня от рождения. Я всегда был энергичным холериком. Про энтузиазм скажу так…

И это моя единственная миссия! Причем, было нескучно не окружающим, а мне самому. А если какая-то группа людей готова это «нескучно» со мной разделить — это уже дополнительный бонус, которому я очень рад.

В остальном — мне не интересно сидеть дома. Я делаю проекты всего. Без остановок и даже на каникулах. Ресторанов, домов, залов, ювелирных изделий. Сейчас я активно занимаюсь мебелью. Я постоянно что-то творю. Куда? В никуда. Мне просто это нравится. Плюс у меня маленькая дочь. Одно с другим — просто счастье. Стариковское счастье.

В 2022 году в документальном сериале о ресторанах Москвы вы произнесли фразу «Я умру на работе. И эта мысль меня греет». Спустя четыре года не отказываетесь от своих слов?

Не отказываюсь, и ничего не поменялось. Я мог бы закончить свою жизнь «старушкой в Эрмитаже», но этого не произойдет, потому что уйти на пенсию и перестать работать — это просто не про меня.

Вы не раз признавались в любви Петербургу. Какие отношения с этим городом у вас сейчас?

Нежнейшие. И приезжаю я сюда не только ради удовольствия: недавно смотрел особняки под «Кафе Пушкинъ». В 1999 году на открытие московского «Пушкина» к нам приходили петербуржцы и спрашивали, не сошел ли я с ума и не ошибся ли с выбором города. Долги надо отдавать.