Художник и скульптор Дмитрий Шорин о достоинстве произведения искусства, крайней степени свободы, копиях, оригиналах и о том, можно ли в одну реку войти дважды.
Самолет? Отличный вопрос. Вообще вопрос на двадцать копеек — его задают все, абсолютно все. Я не видел ни одного человека, который посмотрел бы мои работы и не спросил: «Почему самолеты?».
Потому что самолет — это лучшее состояние. Для меня, например, это момент, когда ты перемещаешься из одного пространства в другое. Когда можно улететь от своих сомнений, от всего на свете. И есть ощущение, что ты можешь не вернуться в исходную точку.
Это не грустная история — это прекрасная история. Я вообще оптимист. Я не боюсь летать, у меня нет аэрофобии. Более того, в этом есть какой-то шанс, какая-то крайняя форма свободы. В детстве я даже думал, что это в каком-то смысле красиво — исчезнуть. Такая странная, конечно, детская романтика.
Но в целом это история про любовь. Про то, как мы можем быстро добраться друг до друга — не на лошадях, не в каретах, а мгновенно. К своим любимым, к своим делам, к своей жизни. И плюс, конечно, эстетика. Самолет — это удивительное существо: в нем есть женские линии, абсолютно выверенные дизайнерами, и при этом — мужская энергия. Красота, которая ревет моторами и уносит нас непонятно куда.
Картины у меня, может быть, не самые веселые. Но для меня в работе должно многое совпасть. Должна быть сюжетная линия, но при этом — лаконизм. Я люблю плакатную эстетику, когда человек проходит мимо и сразу что-то видит. Не обязательно радость или грусть — просто пятно, которое притягивает.
А дальше начинается самое интересное — вопросы. Я уверен, что достоинство произведения искусства в том, что ответы не приходят сразу. Чем дольше мы находимся в этом состоянии вопросов, тем ценнее работа. И уже потом человек начинает всматриваться, замечать нюансы. А в нюансах история может оказаться совсем не той, какой показалась сначала.
Если смотреть невнимательно, все кажется простым: веселым или грустным, интересным или скучным. Но если всмотреться, работа начинает жить дольше — с послевкусием.
И в этом смысле нет ничего плохого в копиях. Копия всегда подтверждает наличие оригинала. Мы с детства смотрели репродукции в учебниках и хотели увидеть оригинал. Здесь происходит то же самое. Вообще, каждый из нас постоянно создает свои копии. С детства — фотографии, воспоминания. Мы смотрим на себя и говорим: «Да, это я. Я был там, я существовал». Сегодня мы делаем бесконечные селфи, показываем себя миру, фиксируем свое присутствие. Мы как будто столбим реальность: вот мы здесь, сейчас, в этом месте.
Мы смотрим утром в зеркало — и только тогда верим, что это действительно мы, что мы живем. И так же мы пытаемся зафиксировать будущее — через гадания, предсказания, любые попытки удержать время. Прошлое, настоящее, будущее — все это способы подтвердить свое существование как оригинала.
И с искусством происходит ровно то же самое.
Это вообще история про течение. Про то, что все меняется. В одну реку дважды не войдешь — это очень точная мысль. Вода — абсолютно философская вещь.
Например, когда делаю тиражную работу со своей картины, она всегда немного отличается от оригинала. Потому что невозможно повторить то состояние, в котором ты был, когда писал ее. И не всегда хочется туда возвращаться.
Память у меня вообще работает через картины — я помню дни, состояния, моменты. Но это уже другая вода. И в этом как раз вся красота: каждый раз это что-то новое, каждый раз другой опыт, другой день.
Это на самом деле и есть самое интересное.
