«В гостиной говорящие часы настойчиво пели: тик-так, семь часов, семь утра, вставать пора! — словно боясь, что их никто не послушает. Объятый утренней тишиной дом был пуст. Часы продолжали тикать и твердили, твердили свое в пустоту: девять минут восьмого, к завтраку все готово, девять минут восьмого!»
Так начинается одно из моих любимых фантастических произведений Рэя Брэдбери «Будет ласковый дождь».
Рассказ наполнял мою детскую душу ледяным ужасом (краткое содержание: «умный дом» продолжает готовить еду, ухаживать за садом, показывать кино в детской комнате, в то время как от хозяев остались лишь силуэты на обугленной западной стене здания — следствие ядерного взрыва).
Еще раз я испытал подобный страх этим летом. Помните, чем заканчивается «Будет ласковый дождь»: «Сегодня 5 августа 2026 года, сегодня 5 августа 2026 года, сегодня…» Будущее наступило.
Советская фантастика читателя не пугала, не создавала своих «Звездных войн» с битвами космических линкоров, перестрелками из бластеров и поединками на лазерных мечах. Романы-предостережения в основном имели хороший конец, а их героями были не циничные торговцы, авантюристы или межгалактические завоеватели, а искренние и идейные ученые и первопроходцы.
Они летели в неизвестность, чтобы построить коммунизм на Венере. Их религией был прогресс, и они рассказывали читателям, что единственная задача человечества — это создать лучший мир для потомков.
Идея лучшего мира не нашла отклика в современных фантастических фильмах и сериалах. Они рисуют ядерный апокалипсис, мир, пораженный глобальной эпидемией, захваченный инопланетянами или зомби. В общем, такое будущее, в котором совершенно не хочется оказаться. Тогда как миры Стругацких, Беляева и Булычёва давали надежду на то, что в 2000 году люди построят города на Луне и Марсе, научатся путешествовать со скоростью света и победят все болезни.
И пусть сегодня у нас в СССР временные сложности с бытом типа очередей за колбасой и невозможности достать джинсы, зато завтра мы будем летать на космических ранцах и обязательно встретим представителей иной цивилизации.
Мы верили, что так оно все и будет. Что Коля Садовский из фильма «Гостья из будущего» обязательно изобретет «обыкновенную машину времени». Это будущее было для меня реальнее Люка Скайуокера, потому что «Звездных войн» я тогда не видел, а школьника Семёна Бузгана, сыгравшего Колю, я видел каждый день, ведь он жил в соседнем подъезде.
Это была наивная, светлая вера в будущее, которое так и не состоялось. С другой стороны (что важнее), будущее Брэдбери также не воплотилось.
Отсюда, из 2026 года, мне видится, что в каждом выросшем советском школьнике осталась частица ученых, первопроходцев и прогрессоров из романов Стругацких. Осталась романтическая вера в абсолют прогресса — то, что в конечном счете и делает нас людьми.
