Макс эффект

Сергей Минаев: Давай начнем с самого начала. У тебя же мама — филолог?

Максим Матвеев: Да.

Она работала в библиотеке?

Она работала на нескольких. Это была одна из.

А бабушка работала в кинотеатре?

Да. Кстати, после Великой Отечественной она тоже работала в библиотеке.

Какое у тебя было детство? Ты рос, получается, между книг и фильмов?

Почти. Нельзя сказать, что у нас много чего происходило, потому что городок маленький — 20 тысяч жителей. Город Светлый, Калининградская область. Дед работал на судоремонтном заводе, бабушка — в кинотеатре «Буревестник». Сейчас он закрылся, к сожалению. Друзей было мало, но те компании, куда я попадал, играли в казаки-разбойники на стройках.

А там карбид воровали?

Да, карбид! У нас было в городе небольшое озеро, мы туда кидали карбид и смотрели, как вода начинала шипеть!

Что-то тогда предвещало твою карьеру в области высокого искусства?

Когда я начал работать над «Триггером» (сериал, где Матвеев играет главную роль — психолога Артема Стрелецкого. — Прим. ЧТИВА), разговаривал с психологом Сергеем Насибяном. Он расшифровал, что предвещало… Это любопытная штука.

Что же?

Я очень боялся остаться один. Когда мама уходила смотреть кино именно в тот кинотеатр «Буревестник»…

Где еще и бабушка работала.

Да. Я очень серьезно переживал эти ее отлучки. Мне Сережа сказал:

Я серьезно к этой версии отношусь, потому что у меня не было перед глазами примера человека творческой профессии. Дед — абсолютный технарь, который прошел Великую Отечественную. На заводе был начальником одного из цехов. Делал все своими руками. Отчим тоже — работал в рыбколхозе «За Родину», старпомом (старшим помощником капитана. — Прим. ЧТИВА) на рыболовецком судне ходил по Балтике.

То есть никакой тебе богемы.

Потом мы переехали в Саратов. Началась какая-то активность в самодеятельности, но тоже не шибко серьезная. У меня была тогда одноклассница, которая хотела стать актрисой. Я думал: «Вот у этого человека есть цель. А я — нет, я вообще не про это».

Что такое Саратов в 1990-х?

«Деньги есть? А если найду? А что волосы такие длинные?»

«А че это у тебя ухо проколото?»

Нет, ухо я проколол уже в 42 года. (Смеется.) А в Саратове на улицах было разное. Брили заточенными ложками волосы. Стрелки забивали. Арматурой в толпу… Но я так, чисто за компанию там бывал — учился-то я хорошо, даже отличником был. Медалист, все дела… Тогда же я увидел зарубежные фильмы: «Кинг-Конг» с Джессикой Лэнг и Джеффом Бриджесом, «Роман с камнем», «Полет навигатора»… Ух!

Я, когда увидел в первый раз «Звездные войны», обалдел. Это нельзя было ни с чем сравнить.

Безусловно! А я еще и до 10 лет рос без отца, как Люк Скайуокер. Так что этот парень мне практически родной.

Ты много читал в детстве? Фантастику любил?

Я старался читать, да. 

Верн, Стругацкие, Беляев, Брэдбери, Шекли, Азимов?

А еще Кир Булычёв. «Поселок» — этот его роман очень мощное произвел впечатление на меня. Георгий Мартынов и его «220 дней на звездолете». 

Ты Стругацких когда читал впервые?

В средней школе. Это класс 8–9-й, наверное. Я тогда уже начал считывать параллели, которые они закладывали в свои тексты.

Тебе легко было? Я просто помню, что мне читать их было тяжело. Например, какого-нибудь Беляева я читал легко, потому что это приключенческая литература. А вот Стругацкие — я не понимал каких-то вещей тогда.

Это же нормально. Можно, обращаясь к их текстам, каждый раз находить что-то новое для себя. Даже сейчас, уже в осо­знанном возрасте.

Ты играешь главную роль в сериале «Полдень» по Стругацким. Ты сразу на эту работу согласился?

Я сразу согласился на этот материал. А вот роль мне изначально другую предложили. Клим Козинский — режиссер — предложил сыграть Макса Каммерера. Я уже один раз соприкасался с ним — озвучивал этого героя в «Обитаемом острове» Фёдора Бондарчука.

Да ты что?

Да, пробы на роль я тогда не прошел.

Но тебе сказали: «А вот голос у тебя хороший».

А внешностью, видимо, не соответствовал. Не знаю. (Смеется.)

А не страшно было в этот проект заходить? Стругацкие же очень тяжело экранизируются. Да и «Трудно быть богом», «Сталкер» — это все совсем не для массового зрителя.

Страшно, но я понимаю режиссерское мышление Клима. Это очень важно, потому что ты можешь, пусть и приблизительно, спрогнозировать то, как человек интерпретирует текст, понимаешь, насколько он чувствует ритм и настроение зрителя.

Я пытаюсь понять, как к таким ролям готовиться? Если ты мне сейчас скажешь: «Слушай, Серег, я тебя хочу попробовать на роль бухгалтера на советском предприятии в 1960-х, или — оператора ЭВМ в 1980-х, или — бизнесмена средней руки в 1990-х». Я все про этих людей понимаю. Знаю их мир, знаю, из чего он состоял, и даже как он пах, я тоже помню. Но тебе же говорят, что нужно создать мир, который описали Стругацкие и которого никогда не существовало. Более того, есть то, что писали Стругацкие, а есть то, как их сейчас трактуют. То есть тебе предлагают фактически придумать своего героя.

Я бы не сказал, что это прям придумка. Я стараюсь каждого персонажа делать таким, каким он был написан. Для меня первоисточник — это важный ресурс. Поэтому я и попросил Клима дать мне попробовать сыграть Льва. 

Он аутсайдер, провел очень много времени в одиночестве. Это такое одиночество, которое доводит тебя до состояния разговоров с самим собой, чуть ли не до сумасшествия. Я, готовясь к роли, на две недели устроил себе ретрит с кнопочным телефоном. Надо было прочувствовать.

Ты уехал один куда-то?

Да. Я уехал за город, под Питер. Близким, родным сказал, что я, если что, на связи, но мне нужно время потратить на себя — прочувствовать персонажа.

Что ты делал эти две недели?

Передо мной всегда был распечатанный текст. Я пытался медитировать. Потом меня эта медитация стала раздражать, начала копиться внутренняя агрессия. Я подумал: «О! Интересный нюанс почувствовал. Надо запомнить». Потому что это этап, который мой герой тоже прошел. Была и работа с телом. Нужно было найти энергетический центр у персонажа. Когда его находишь, сразу появляется другая походка, другой взгляд. Я еще никому не говорил об этом, но в некоторых сценах я хожу с грузами на ногах. Я вдруг понял, если человек отягощен чувством мести — это лишает его легкости существования, месть — тяжелейшее чувство. Мне захотелось почувствовать его буквально, показалось, что моего персонажа должно притягивать к земле, как магнитом.

Ты это подсмотрел где-то или сам приду­мал?

Сам. Я купил грузы и запихивал их себе в обувь в некоторых сценах. А перед началом съемок у меня пропал голос совсем.

От волнения?

Нет. Мне почему-то показалось, что Лев должен как-то интересно говорить. Он же прошел через серьезные перипетии — разодранный весь. Стругацкие описали его состояние как «психический спазм». 

А там как раз сцена с доктором, который Льва осматривает и говорит: «Вы как себя чувствуете, хорошо?» У меня эта фраза в ответ породила какой-то очень странный смешок. Этот дубль и остался.

Ты за эти две недели с кем-то по телефону говорил?

Старался не говорить. Иногда записывал себе какое-то аудио, чтобы просто послушать свой голос.

Каково это — две недели молчать?

Это сложно, потому что беситься начи­наешь. Происходят эмоциональные качели: сначала все окей — ты наблюдаешь за собой и окружающим миром, потом понимаешь, что контактов нет, и начинаешь говорить сам с собой, но позже этот диалог перерастает в какой-то внутренний конфликт, когда одна часть тебя говорит другой: «Какого черта мы здесь делаем?», а вторая пытается убедить первую, что так нужно.

Ты не давал себе в такие моменты поблажек: «Что-то я устал, пойду посмотрю, что там в соцсетях»?

Нет-нет. Я не очень в этом смысле… Как сказать? Контактный… У меня периодически провисает социальная активность. Пока SMM-специалисты в моей команде не появились, я мог на полгода и дольше уйти из соцсетей. 

Я к тому, что ты не отвлекался ни на что. Погрузился в тотальное одиночество. И вышел из него с грузами на ногах.

Угу.

Ты отснятый материал уже видел?

Видел только на озвучке некоторые свои сцены. Целиком — нет, к сожалению.

Переживаешь о том, как зритель эту работу воспримет?

Очень! Я понимаю, что ее воспримут по-­разному. Стругацкие — это такое мощное наследие, о котором у каждого есть собственное мнение: как экранизация должна выглядеть и так далее. Хотя это, конечно, и не в полной мере экранизация, а все-­таки по мотивам «Жука в муравейнике».

Знаешь же, что параллельно будет еще одна экранизация Стругацких?

Да.

Как думаешь, почему к фантастике снова обращаться стали?

Мне кажется, что одна из причин та же, почему этот жанр был популярен в Советском Союзе. Тогда люди пытались отрефлексировать окружающую их действительность, и возврат к фантастике сейчас — это попытка понять современный мир, который в очень интересном состоянии находится.

У меня такое сложилось восприятие фантастики — не в юношеские годы, а сейчас, в более зрелые: советская фантастика — это всегда про рефлексию, про попытку осмыслить сегодняшний день и свое в нем положение, а западная — во многом попытка заглянуть за горизонт, понять, что будет, если…

Согласен. Это хорошее замечание. Вот сериал «Основание» по Азимову такой.

Он, кстати, очень красиво снят! В то же время большинство зрителей российскую фантастику знаешь в чем обвиняют?

Графика?

Да. «Все это недоДюна». Когда вышел «Обитаемый остров» в 2008-м, это был «недоДругой», потому что «Дюна» тогда еще не вышла. Понимаешь? Графика не та, спецэффекты не те.

Понимаю. Но я с огромным уважением отношусь к людям, которые у нас это делают. Вижу их труд. Но важна ведь и драматургия. В моем понимании сценарий — 80 % успеха. Если есть крепкий сценарий, то вокруг него можно сделать всё что угодно. Мне кажется, мы очень сильны именно в драматургии.

Давай из фантастики в реальность вернемся. Ты снимаешься, играешь в театре. В этом году в каком количестве проектов задействован?

Первые несколько месяцев года у меня были посвящены работе над четвертой частью «Триггера». Потом сразу начались репетиции в театре — нужно было влиться в коллектив, попробовать персонажа. А это еще и «Трехгрошовая опера», там нужно вокалом каким-то обладать! Спасибо Брехту, который в аннотации к произведению написал, что «артисты не должны обладать музыкальными голосами, пусть они плохо поют». (Смеется.) Тем не менее это такая плотная работа, с этюдами, с погружением! Следом был проект «Черный шелк» — прямое продолжение «Красного шелка», полный метр с перелетами между Москвой, Петербургом и Китаем… В общем, последние два года — два проекта в год минимум.

Зачем ты в театр вернулся? В чем была мотивация?

Это совокупность причин, я для себя никогда эту дверцу не закрывал.

Сколько тебя не было в театре?

Пять-шесть лет. Театр — это такая штука, которой нужно заниматься с очень серьезной мотивацией. Она из чего состоит? Из того материала, который ты берешь. Он должен увлекать.

Тогда, 5–6 лет назад, ты ушел из театра, потому что не было мате­риала?

Да. Я был, условно, штатным сотрудником большой театральной «корпорации». В этой модели взаимоотношений обязательства часто преобладают над удоволь­ствием. Ты думаешь: «Блин, я не хочу это делать!»

Работа же не только деньги, но и кайф должна приносить.

Безусловно. Причем я не только о себе думаю. Зритель же не дурак, он видит, что артист выходит на сцену без удовольствия.

Евгений Писарев — мы с ним делали «Кинастон» в Театре Табакова, последний спектакль, который Олег Палыч принимал, — позвал меня в Театр Пушкина на «Трехгрошовую…» (премьера состоялась 17 сентября. — Прим. ЧТИВА). А там материал очень актуальный, куда ни копни, ни одного положительного персонажа — все какие-то упыри и твари, подонки просто полные! Я думаю: как его оправдать-то, господи, этого человека? И советуюсь со своим знакомым психиатром.

А кино и сериалов ты много смотришь?

К сожалению, не так много, как хотелось бы. Недавно посмотрел «Одиссею». Это, конечно, меня впечатлило. «Бухта вдов» еще неплохой сериал про разные ужасы, основанные на детских страхах.

Я еще не смотрел, но там главная роль у актера из «Чудовища внутри меня». Мэттью Риза.

Он — шикарный.

Помнишь еще, в прошлом году вышел сериал про подростка, который одним кадром снят?

Да. «Переходный возраст». 

Меня даже не то, как он снят, зацепило. А потому что — у меня же сын. Я сразу ставлю себя на место этого отца и думаю: «А все ли я знаю о своем сыне?» У тебя же двое сыновей?

14 и 7 лет.

У тебя как с ними отношения скла­дываются? Ты понимаешь, чем они живут?

Я стараюсь погружаться в их инте­ресы, следить за тем, что им нравится. Благодаря старшему я опять погрузился в жанр аниме, например. Он для меня открыл «Магическую битву». Мы сначала с ним вместе пересмотрели весь сериал, снятый на основе этой манги, а потом он меня заставил еще и прочитать 20 с лишним томов этой «Магической битвы». Теперь мы знаем всех персонажей.

Мне один мой знакомый сказал такую вещь: у женщин компания — та, где всем либо по 25, либо по 55, а мужчины могут сидеть вместе — 68, 25 и 8 лет, — и у всех будет какой-то один интерес.

У меня есть про это история. Полгода назад мне позвонил отец одноклассника моего младшего сына. Говорит, слушай, тут есть такая тема — поход отцов и детей. Изучи, застолби даты и поехали. Четыре дня, сплав под Питером: сначала была река Луга, потом Плюсса… Оказалось, что этот поход организовывают психологи, которые тоже отцы. Приехали. 18 отцов всего. И вот каждый день после сплавов, установки палаток, решения всяких бытовых вопросов — что поесть, попить — мы с этими отцами садились и говорили.

С детьми?

Нет. Только взрослые мужчины. Гово­рили о том, что такое роль отца. Каждый должен был высказаться.

Как ты себя там чувствовал? Ты — большая звезда, а вокруг люди, которых ты никогда до этого не видел.

Очень свободно. Я почти всегда первый говорил. Для меня не было никаких препятствий. Что сильно порадовало? Люди задаются очень серьезными вопросами. Они не слушают тебя как, условно, известную личность. Они слушают как товарища, который разделяет их взгляды и мысли. Как вернуть внимание детей? Как найти свое место в их окружении? Что им позволять, а что нельзя? Все интеллигентные, крутые мужики, которые реально переживают о своей роли отца.

Ты с чего начал разговор? Что им сказал? О чем ты переживаешь?

Я переживаю о том, что внимание наших детей окончательно «захватят» разные гаджеты. Вот как их при этом сохранить, чтобы их мозги не зомбировали? Чем и как сбалансировать эту историю? Как при этом не передавить? Потому что, если передавишь, получишь обратную реакцию. Они хоть и дети, но тоже люди со своим мнением. «Нет, я сказал, что так не будет!» — не работает. Потом я переживаю о том, как дети общаются между собой.

 Как их оградить от неприятных вещей, через которые проходят многие подростки, — от разных зависимостей? Вот о чем я говорил.

Знаешь, какой вопрос я бы задал себе? Наряду с теми, что задал ты. А я хороший отец? Что такое хороший отец?

Там был такой вопрос: «Как вы считаете, вы — хороший отец?»

Что отвечали?

Большинство, как и я, ответили: «Я не знаю». Мне кажется, что отвечать сейчас на этот вопрос даже глупо, потому что, какие мы, станет понятно спустя очень долгое время. Возможно, когда нас уже не будет на этом свете. Дети подрастут, станут более-менее осознанными и тогда, возможно, сделают какие-то выводы и скажут что-то про нас.

Я вот думаю, а много ли я уделяю им времени? Может быть, нужно больше? А больше я и не могу, потому что у меня нет этого времени у самого.

Да-да. Там многие рассказывали об этом, о том, как они сами росли, как их воспитывали, какие наказания к ним применяли и как они теперь пытаются этот круг порочный порвать. Это классно.

Если говорить языком драматургии сценария, ты зашел в это мероприятие одним человеком, а вышел — другим. Ты почувствовал какую-то разницу?

Да! Там на последней встрече спросили: «С чем вы уходите?» Я ушел оттуда с ворохом разных мыслей и выводов. Например, про то, что за детьми можно и нужно просто наблюдать. Они сами попросят тебя включиться, когда нужно будет. Так они позволяют себе чуть больше — позволяют себе попробовать эту реальность в более, если можно так сказать, экстремальном ключе. Это важно! Я вот переживал за своего старшего, что ему, может быть, будет тяжело в этом походе. А нет! Он на весь лагерь колол дрова, таскал воду из реки, чтобы люди умыться могли. А вот с палаткой уже справиться не смог — подошел попросил: «Пап, помоги, не понимаю, как установить…»

За время нашей беседы ты несколько раз упоминал психологов. Ты сам к психологу ходишь?

Да, конечно. Периодически. Первый раз пошел, когда «Триггер» начали снимать.

С какой целью?

Сначала это были консультации для съемок.

То есть ты пришел сначала как актер, а потом как пациент.

Да. Мне это легко далось. Я понимал, что, возможно, мне будет некомфортно какие-­то вещи проговаривать и вспоминать. Но при этом я понимал и другое — что эти беседы помогут мне после работы вернуться в обычную жизнь более стабильным человеком. Потому что, когда ты попадаешь в какую-то придуманную драматическую ситуацию, которая очень близка каким-то твоим переживаниям, то это непросто, конечно. 

Ты же через себя все пропускаешь.

Да, надо уметь это гасить, потому что окружающие тебя родные люди не должны под эту вибрацию попадать.

У вас с женой как это дома устроено? Мне часто говорят творческие пары, что работу они оставляют на работе.

Внутри семьи у нас нет амбиций.

Я даже не про внутреннюю конкуренцию. Условно, папа у нас человек творческий, ему сейчас надо на две недели уехать, чтобы войти в роль. Но мама же у нас тоже человек творческий, ей что в этот момент надо сделать?

Она понимает.

Понимает?

Конечно. И я, и она — мы отдаем должное потребностям, возникаю­щим у нас из-за работы. Людям, которые не соприкасаются с нашей профессией, все это кажется как бы немножечко странным. А в нашем контексте это абсолютно нормально. Правда, год назад, когда я начал рисовать первую ювелирную коллекцию свою, у детей возникли сначала вопросы: «Папа, а что ты делаешь?» Я думал, как им объяснить, что это необходимо мне? Но сейчас, когда уже есть готовые изделия и бренд «Микс», они вроде поняли.

Откуда эта страсть к ювелирке у тебя?

Я думаю, что это связано с моей любовью что-то делать своими руками. Это еще дед в меня залил. Он, кстати, для меня сделал из дерева бластер Хана Соло из «Звездных войн»!

Кайф!

Я ему сказал, что хочу вот такую штуку. Он предложил мне его нарисовать. Я нарисовал и потом корректировал его работу: вот тут лазерный прицел, а вот тут — дуло. Такой штуки ни у кого не было. Эксклюзив. Потом уже во время пандемии я начал что-то мастерить из дерева для детей. Это такая медитация была.

Ты хорошо рисуешь?

Я учился этому в художественной школе, но не могу сказать, что я хорошо рисую. Я хорошо срисовывал в свое время.

Это очень необычно. Если бы ты мне сказал, что начал заниматься дизайном одежды, я бы и вопросов не задавал. Но свой ювелирный бренд! Что ты первое нарисовал?

Это было женское кольцо-перевертыш «Лёля» с символом, оберегающим молодых женщин. Я каждое изделие постарался наполнить разными смыслами. Я очень люблю делать подарки родным и друзьям, поэтому все пропускал через призму: а что бы мне хотелось подарить человеку, чтобы ему было приятно и тепло? 

Ты до этого знал об этом производстве?

Нет. Мы случайно о нем узнали, когда пришли на одну выставку ювелирную. Познакомились там с людьми с этого завода. А потом поехали туда на экскурсию.

У тебя был поначалу синдром самозванца? Условно, ты задавал себе вопрос, почему люди должны покупать у тебя ювелирку? Ты же известный актер, а не известный ювелир.

Ну как сказать, я ориентируюсь на обратную связь. Люди много нам пишут. Ты понимаешь, что они не за финтифлюшкой от Максима Матвеева приходят, а за теми смыслами, которые мы вкладываем в наши изделия.

Возвращаясь к теме фантастики и будущего. Все сейчас говорят про искусственный интеллект. У тебя какие от ИИ ощущения? Страх? Восторг?

Сначала, конечно, был страх… Кстати, любопытно даже, как быстро мы в силу нынешнего ритма жизни прошли этапы с восприятием ИИ. Сначала был восторг, затем страх, а сейчас уже наступила усталость какая-то.

Нет у тебя страха, что когда-нибудь ИИ заменит тебя — артиста?

Нет. Если говорить про исполнение, то уверен, ИИ не научится в должной мере имитировать чувства, а человеку очень важно и нужно чувствовать что-то настоящее. В тех же соцсетях люди не воспринимают контент от ИИ.

Я, когда блоги свои исторические делаю, иногда могу оговориться и поставить неправильно ударение. Мне тут же в комментариях пишут: «Это ИИ!»

Мне кажется, эту штуку нужно использовать и воспринимать как помощника. У меня был недавно один проект международный. Там возник у команды вопрос: могут ли они с помощью ИИ сделать так, будто я говорю на арабском? Они хотели Ближний Восток показать. Я им сказал, что если это поможет проекту найти новую аудиторию, то ОК. Вот о такой помощи я говорю. Как искусственный интеллект может на нас влиять? Только если поработит нас, как в «Терминаторе».

Фантасты прошлого писали вещи, которые позже, через много-много десятилетий, стали реальностью. И я думаю: это фантасты так точно предсказали, каким будет наш мир, или это мы, прочитав фантастов, сделали его таким?

Класс!

Понимаешь меня, да?

Это как вопрос про курицу и яйцо. Я не знаю. 

Поэтому склоняюсь к тому, что это все-таки пророчество. Я убежден, что фантазия человека предсказывает определенные вещи.

Или все-таки кодирует?

Если и кодирует, то кодирует не автора, а читателя или зрителя. Это как психосоматика. Думаю, фантасты просто хотели нам сказать что-то в духе: «Ребята, кажется, может случиться вот так или вот так. Подумайте об этом». А остальное — это уже дело нашего вообра­жения.