Деньги — это сила. Деньги — это великая абстракция. Деньги — это международный язык. Цемент, скрепляющий общество. Причем люди осознали это очень давно. Древние микронезийцы легко поняли бы смысл биткоина. Шумеры расплачивались невидимыми козами, англичане — палками. Главное — чтобы деньги текли.
В одной китайской притче некоего мудреца спрашивают: «У нас в деревне есть два человека. Оба утверждают, что они просветленные. Один — чертовски богатый, другой — ужасающе бедный. Кто из них прав?» Мудрец отвечает: «Насчет богатого не знаю. Может, говорит правду. Может, нет. Но насчет бедного точно знаю, что врет. Ну какой он просветленный, если у него жена несчастная и больная, дети необразованные и обреченные на нищету, а сам он побирается и обезумел от голода?» В общем, можно быть сколько угодно духовным. Но какой в этом толк, если твоя семья страдает?
Идею развивает Эразм Роттердамский в своей «Похвале глупости». Вот как он описывает покровителя богатств, бога Плутоса:
«От его приговоров зависят войны, мир, государственная власть, советы, суды, народные собрания, браки, союзы, законы, искусства, игрища, ученые труды, вот уж и дыхания не хватает, — коротко говоря, все общественные и частные дела смертных».
Произведение юмористическое, но Эразм ухватил самую суть старого, еще античного, представления о деньгах (которое на удивление близко к современному). Не зря на монетах тогда изображали Гермеса — покровителя счастливых путешественников, ораторов, писателей, курьеров, магов и прочих мудрых прохиндеев. Бог скорости одновременно отвечал за обогащение. Греки понимали: деньги — это благо, которому вреден застой, они должны мчаться со скоростью ветра.
Легковесную силу денег понимал и Веспасиан — сын сборщика налогов, ставший императором.
Именно он произнес фразу «Деньги не пахнут», после того как начал взимать мзду с общественных уборных.
Он же навел порядок в финансах империи. А все потому, что усвоил: деньги — в первую очередь абстракция, и только потом — монетки, которые можно потрогать руками. Удивительно, насколько это общее место даже для самых древних народов.
Уже шумеры смотрели на богатства и их обращение довольно отвлеченно. Сначала они (как и многие племена) придумали использовать в качестве валюты скот. Со временем стало понятно: вместо того, чтобы каждый раз гонять коров туда-сюда, можно взять фигурки из глины. Просто как символ того, что «ты мне должен 10 овец, а вот тебе на сдачу козу».
Потом придумали делать еще проще: складывать эти фигурки в ящички, где их было фиксированное количество. И почти сразу пришло озарение: зачем делать столько лишней работы, если можно просто взять символ этого ящика. И вот у тебя на руках уже табличка с изображением овцы. Без знания контекста — ерунда какая-то, картинка. На деле ты теперь богач и обладатель целого стада. Да и сама письменность почти везде возникала для бухгалтерского учета, а не для записи духовных гимнов и поэм.
А почему бы просто не обмениваться?
Этим же вопросом как-то задался философ Сэмюэль Эдвард Конкин. Он жил в Калифорнии, считал, что налоги — величайшее зло, и предположил уйти от них, перейдя на натуральный обмен всем миром. Ведь штат изобильный, в нем есть абсолютно всё. Но тут же все испортила математика. Бартер — вещь хорошая, если у вас два товара. Очень легко договориться об обменном курсе (1 корова = 2 бочонка меда). Но когда товаров пять, нужно уже десять обменных курсов. Если товаров десять, то курсов уже 40. При обмене сотней благ потребуется 4950 пунктов. И так далее. Без общего эквивалента, то есть денег, торговля превратится в безумие.
То, что люди по всему миру часто пользовались до комичного странной валютой, говорит не об их наивности, а об острейшей нужде в том самом общем эквиваленте. Например, индейцы гуроны и ирокезы в своих торговых федерациях пользовались вампумами (бусинами из раковин моллюсков) наравне с европейскими деньгами не из-за того, что плохо понимали суть денег, а потому, что их устраивала любая валюта — лишь бы она выполняла поставленную задачу. Дошло до того, что бусы в свою экономику встроили даже колонисты.
Один губернатор в ХVII веке получил кредит на возведение форта в Нью-Йорке в вампумах.
Бусы бусами, но их стоимость оценили в 6 тысяч гульденов, и никто из белых рабочих не роптал, что ему выдавали зарплату такой экзотикой.
Интереснее всего из «примитивных» обществ поступили аборигены Микронезии. Их аналог Прометея принес людям не огонь, а сразу деньги и основы финансовой грамотности. Жители острова Яп создали самую твердую валюту в мире: это огромные, до четырех тонн, каменные диски, поставленные вертикально — на всеобщее обозрение. Обмениваться напрямую ими нельзя, но есть специальные «банки» — площади, где выставлены «монеты» разного номинала, и они постоянно переходят от одного владельца к другому — все договоры исключительно на словах. А еще это своего рода биткоины, потому что стоимость шайбы определяется ее историей: сколько человек погибло при ее производстве, а также какие легендарные люди ей владели.
Абстрактность денег безропотно принимали и более просвещенные и погруженные в глобальную экономику народы, например англичане. Пока остальные короли Европы мухлевали с собственными монетами (все беспардоннее разбавляя их недрагоценными металлами), британские монархи, наоборот, выбрали политику жесточайшего контроля качества. Генрих I, например, рубил руки начальникам монетных дворов, если те допускали чеканку «грязных» денег.
В это же время на Альбионе ходила параллельная валюта — из дерева.
Это так называемые тэлли — брусочки из орешника. Они были подпилены в зависимости от номинала: большие насечки — фунты, маленькие — шиллинги и пенсы. По сути, это налоговые записи, «документ» о долге государству.
Но со временем казначейство стало отдавать их в качестве оплаты сторонним людям, чтобы не тратить фунты из казны. Имеешь тэлли — можешь идти и сам собрать означенное количество налогов. Получить зарплату веткой в Средние века не такая уж плохая перспектива. Никого не смущало, что в стране ходит одновременно столь твердая валюта, как фунт, и какие-то брусочки, этот фунт обозначающие. Окончательно тэлли были отменены лишь в 1834 году.
И так со всеми валютами или псевдовалютами. Неважно, что это — раковины, виргинский табак, зубы кашалота или собольи шкурки. Главное, что они должны работать, быть кровью экономики, переносить, словно эритроциты, некую информацию. По сути деньги — своеобразный язык. Он тоже, в общем-то, существует по большей части только у нас в голове, но это мощнейший инструмент коммуникации и влияния на мир. И он тоже сложился эволюционно.
Примитивные общества довольствовались простым языком и простыми деньгами. Сложные цивилизации — «сложные» деньги.
Можно смотреть на всю историю человечества как на усложнение валюты: скот — монеты — банкноты — долговые расписки — чеки — пластиковые карты — электронные платежи. Деньги — это крылышки на сандалиях Гермеса, и чем они эфемернее, тем быстрее он носится по миру.
А если вспомнить про парадокс натурального обмена, который на самом деле оказался не простецкой, а сложнейшей задачей для финансовых гениев, выходит, что деньги — еще и суперкомпьютер. Сейчас модно сравнивать любой феномен с нейросетью, но это и вправду система, которая проделывает миллионы незаметных нам операций и помогает не умереть, пересчитывая коров в микрочипы и авокадо.
Ну и, конечно же, деньги — это самое яркое зеркало нашего общества. Мы смотримся в них и видим себя. Монтень с изрядной долей самоиронии признался, что благодаря финансовой грамотности разобрался в самом себе. Пока он был юн, он тратил, жил в долг и плутовал. Когда он повзрослел и получил первые капиталы — превратился в скрягу. А едва научился получать от них удовольствие (например, путешествуя), понял, что стал зрелым. Выглядит как хороший тост для какой-нибудь финансовой конференции.
