Теледвижения

Сергей Минаев: Вчера вечером я с удивлением узнал, что ты окончила журфак. А как ты там оказалась-то?

Елена Лапина: Очень просто. 

Я ведь знаю твою семью. Там ни­чего не предвещало. У тебя роди­тели — серьез­ные люди, и ты пошла на журналисти­ку.

Я очень хотела этим заниматься. Это смешная история. Мне было 15 лет. Я сидела, смотрела программы телекомпании «ВИД», которые шли одна за другой в пятницу вечером. И я вижу, что объявили набор в школу юного журналиста Мочалина и Сидорова. А мне ужасно хотелось работать на телике, вот с детства. Я подумала: может, это мой шанс?

Пришла на Моховую, начала сдавать вступительные экзамены. И меня не взяли. И это был практически единственный на моей памяти раз, когда я ре­шила: «Не взяли? Ладно, сейчас посмотрим!» Я дождалась, когда Мочалин с Сидоровым вышли из аудитории, подошла и сказала: «Ну возьмите меня, пожалуйста, все равно». Они отвечают: «Но вы же не прошли!» Я говорю: «Послушайте, вы не пожалеете, возьмите меня, пожалуйста, все равно». Они говорят: «Наглая. Тогда оставим». 

Откуда у тебя смелости-то хватило?

Мне ужасно хотелось! И меня взяли. Эта история укрепила меня во мнении, что я хочу учиться на журфаке. Мама с папой сказали, что я ненормальная, и это никогда в жизни у меня не получится и не случится. 

Кто у тебя в этот момент любимый журналист? Взглядовцы все?

Взглядовцы. Но я тогда не совсем понимала, журналисты они или ведущие.

Лица в телевизоре.

Конечно, они. Еще, конечно, Владимир Кириллович Молчанов, понятно. Познер — все те, кто выстрелил в 90-е на ТВ. 

Ты в 91-м приходишь работать в «До 16 и старше».

Да. Потому что в ШЮЖе я познакомилась с несколькими ребятами, которые там работали, и упросила их взять меня с собой — просто чтобы прийти в «Останкино» и посмотреть, как все устроено. И сначала взяли меня администратором в редакцию «До 16 и старше». 

Это была удивительная программа. Я ее помню. До 1989 года она рассказывала о молодежи, которой как будто не существует. То есть молодежь на улице жила одним, а по телевизору — другим. А в 90-х она как начала освещать реальную историю!

Потому что знаешь, что там сделали? Они дали нам камеру с оператором и сказали снимать то, что нам было интересно.

А вам объяснили, как вопросы задавать? Как делать сюжеты? Тебе говорили: «Вот здесь надо пожелтее», «Здесь надо поплакать»?

Нет.

Вы на интуиции делали это?

Во-первых, на интуиции. Во-вторых, потом взрослые садились с нами на монтаже, объясняли какие-то штуки, учили монтировать.

В 93-м ты приходишь в «50×50».

В 92-м я ушла работать в информа­ционную дирекцию, занималась журналистскими расследованиями. А потом да, в «50×50».

«50×50» — это музыкальная программа. Ты общалась со всеми этими великими? Айзеншпис тот же.

Конечно. 

Расскажи, как это было? То есть приходили люди с кулями бабла?

Значит, устроено это все было так. Есть такая Анжела Васильевна Хачатурян, которая вместе со своим мужем, Владимиром Арцибашевым, изобрела этот проект.

Чем глобально занималась «50×50»? Устраивались большие концерты — например, в «Лужниках», на Малой спортивной арене. На них продавали билеты, и там же проходила телевизионная съемка. Собственно, каждый, кто участвовал в этих концертах (а туда приходило огромное количество артистов), делали взносы за эфиры и все остальное. 

Черная касса.

Наверняка. Послушай, мы этого не касались. Мы занимались совершенно дру­гими делами. Человек платил за концерт, платил за номер, который дальше очень грамотно монтировали. Из этого де­лали или клипы, или те самые музы­кальные номера, которые составляли про­грамму «50×50». Между которыми мы как раз снимали подводки, обвязывающие каждый номер. 

Тебе нравилось телевидение, которое вы тогда делали?

Я вообще считаю, что это самое крутое время в моей жизни было.

Ты застала момент, когда были идеологические установки на центральном телевидении?

А мы их не чувствовали. 

Но ты знала, что они есть?

Что можно, а что нельзя? Да не помню я такого. Но я не касалась информацион­ного вещания как такового. Потом на ТВ-6 не было новостей и больших общественно-политических программ. На НТВ я занималась продюсирова­нием развлекательных программ.

Я не про информационное вещание. Я пытаюсь бросить мост в твое настоя­щее. Ты работаешь в Институте развития интернета, который занимается в том числе тем, что в культурном поле продвигает государственные интересы.

Мне тут рассказали теорию луко­вицы. Ты берешь два поколения. Верхний слой — как они одеты. Второй слой — их кумиры. Третий слой — гастрономические предпочтения, телевизионные. А потом остается середина — это то, из чего мы сделаны. Там мы совпадаем.

Вот ты можешь сказать, это так или нет? Вот Лена Лапина (молодежь 1989 года) и Лена Лапина, к которой сейчас продюсеры приходят и говорят: «У нас молодежный проект», а ты понимаешь, нужно его делать или нет. Изменились ли аудитории?

Я никогда над этим не задумывалась. Я просто делала так, как мне казалось нужным. Мне никто никогда не говорил, как надо, а как не надо — с точки зрения идеологии. Я тебе больше скажу. Даже сейчас я скорее сама чувствую какие-то вещи. Понимаешь?

Так у меня вопрос не о том, кто тебе что говорит, а о том, что ты должна говорить. Я сейчас попробую провести параллель. Меньшова мне говорит: «Когда снималась „Маленькая Вера“, у фильма была задача».

Сверхидея некая. Миссия, которую несет проект.

Для меня эта миссия была — грудь Негоды. И ничего другого. Я к тому, что мы, может, заблуждаемся, и действительно культура не должна нести сверхидеи.

Она всегда их несет. 

Условно, вызываешь ты продюсера и спрашиваешь: «А в чем ваша сверх­идея?» А он отвечает: «Я не знаю, мне кажется, что нет никакой идеи».

Тогда у такого проекта сильно меньше шансов. Понимаешь, в чем дело? Сидим мы, например, с моей подругой, серьезным искусствоведом, и я ей рассказываю про какой-то наш проект и что нас обвиняют в том, что это галимая пропаганда. А она мне отвечает: «Лен, любое произведение искусства — это всегда пропаганда, она несет какой-то посыл и заряд, какой-то смысл. Так было всегда». Это же самый важный вопрос: что хотел сказать автор? 

А что автор хочет сказать вот сейчас, в среднем?

Это большая проблема.

Вот приходит к тебе автор. Средняя температура по больнице. Сколько ты читаешь проектов?

Условно, на конкурс пришло 2,5 тысячи заявок. 

Сколько из этого ты можешь физически прочитать?

Сценариев двести, наверное. Я могу сказать, что главная проблема сейчас — это отсутствие новых идей, сюжетов. Как говорит Федор Сергеевич Бондарчук: «Сносгшибаловка есть?» Нет!

С чем ты это связываешь?

С глобальными изменениями, которые происходят вокруг. Никто не знает, а что должно быть. Я за последние два года ничего такого пока не встретила.

Знаешь, куда я пытаюсь уйти? Я хочу поговорить про героя нашего времени. Лет 15–20 назад киноиндустрия начала играть в такую вещь. Есть, например, маньяк, или бандит, или убийца даже, но, если его поскрести, там внутри есть человек. Это называется «Сложный герой».

В какой-то момент я задал себе вопрос: до какой стадии мы можем доиграться? На кого посмотреть под каким углом? Понимаешь, о чем я говорю?

Я считаю, что ближайшие два-три года — это не время сложных героев. 

Я даже не про время. У меня вопрос: а надо ли?

Не надо. Я тебе объясню. Есть пример — сериал под названием «Ландыши». Сложно придумать что-то проще. Нет, еще есть, условно, телеканал «Домашний». Это совсем просто. Но вот эта незатейливая история собрала сто миллионов просмотров. Это не хорошо и не плохо. И я сейчас прежде всего имею в виду широкую аудиторию. Просто люди устали от того, что вокруг и так все сложно. 

Мой вопрос в следующем. Мировая индустрия последние 20 лет говорит: «Предлагается посмотреть, что добра и зла не бывает». Я к тому, что мы за­игрались. Согласна со мной?

Абсолютно. 

С одной стороны, когда два добрых человека в кадре, у тебя не строится конфликт. А с другой — когда у тебя человек добрый, работает ветеринаром, а по вечерам кошкам головы отгрызает — ну как будто не хочется этого. Надоело.

Я тебе больше скажу. Оно же не собирает много, вот в чем прикол. У нас, по крайней мере. Оно не становится событийными вещами. 

Но ведь оно же и там не становится. Что собирает там? «Йеллоустоун». Сериал про мужиков, которые сидят в ковбойских шляпах и говорят: «Вы приехали, чтобы забрать нашу землю? Идите в жопу».

Я сейчас скажу, наверное, страшную вещь, за которую меня проклянут многие наши продюсеры, авторы, режис­серы. Мне кажется, мы заигрались в эти учебники по сценарному мастерству. Я вот даже с редакторами своими разговариваю… Это внутренняя проблема героя, это внешняя проблема. Вот они сходятся, вот расходятся… Стоп, ребят, это в учебниках так написано. А вам не кажется, что пока их можно отложить в сторону? 

Раньше мы как-то себя сверяли по тому, что происходит в мировом кинематографе. Это сейчас осталось? Или все-таки человек — он везде человек? Давай возьмем картину «Москва слезам не верит». Она ж ведь не зря «Оскар» получила.

Это великое кино. 

Оно понятно в любом штате Небраска.

Потом я могу назвать тебе еще одно наше великое кино, которое не просто так получило «Оскар». Это, конечно, «Утомленные солнцем». 

То есть язык индустрии — он о людях.

Исключительно.

Ты в связи с этим можешь назвать героя нашего времени?

Если опираться на те же «Ландыши», например, это Лёха. Хотя нет. Знаешь, какая удивительная вещь?

Женщина его, конечно.

Катя. Ну то есть точно, герой нашего времени — женщина. 

Ну и теперь к теме номера. У нас же номер о женщинах. Все героини — женщины сильные. Знаешь, мы с Юлей Меньшовой говорили о том, как сильным женщинам в этой жизни живется. Вы привыкли все время быть началь­ницами.

А дома я не начальница. 

Ты же авторитарный человек.

Моя мама мне говорит: «Господи, если ты так со мной разговариваешь, как же ты разговариваешь с людьми?» Но я стараюсь дома себя так не вести. 

Вот это чувство контроля тебя отпускает когда-нибудь?

Периодически. В отпуске. И я становлюсь абсолютным овощем. Мне даже муж говорит: «Господи, что ты себя довела-то уже? Почему ты не соображаешь ничего?»

Как ты считаешь, позиция женщины в нашей стране за последнее время изменилась?

Я знала, что ты об этом спросишь, по­этому я тебе так скажу. Никогда в жизни на территории Древней Руси, Российской империи, Советской Республики и современной России не было проблем с позицией женщины, на мой взгляд. У меня нет ощущения, что здесь кто-то кого-то в чем-то ограничивал. Это первое. Второе. Вот еще, о чем я подумала.

Это был мой вопрос. А с тебя спрашивают?

Конечно. Никогда никому из тех, с кем я работаю, не приходило в голову сказать: «Ну она же девочка! Поэтому мы не будем с нее вот так спрашивать!»

Какие женщины тебя восхищают в жизни?

Например, министр культуры Екате­рина Фурцева.

Но ты же не знаешь о ней ничего, кроме записок современных.

Я много читала о ней.

Ты поняла, кто она? У меня просто тоже есть мнение.

Понятно, что с точки зрения личной жизни у человека было не все хорошо. 

Кошмар был полный.

Да. А с точки зрения того, что она де­лала в культуре, и как выходила из каких-то ситуаций и как помогала — ну, это заслуживает большого восхищения. Те дела, которые она делала. Иногда все было, мягко говоря, неоднозначно. Но…

Меня знаешь, что поразило? Она же сделала много хорошего. Но люди, за которых она несла ответственность (мастера искусств), в большинстве своем все равно презрительно говорили «ткачиха».

Да, и что? Она же шла и дальше делала. Я понимаю, что она приходила домой и рыдала, страдала, переживала. Конечно, ей всё это рассказывали. Ну и что? Мы ж тоже все страдаем, переживаем. 

И ты?

Конечно.

Читаешь про себя телеграм-каналы?

Слава богу, публикаций почти нет.

Но читаешь, значит — ищешь.

Пересылают. Я вижу все.

То есть тебя задевает?

Конечно. 

Вы выпустили проект, и пишут: «Говно выпустили».

Конечно. У нас с тобой были прекрасные учителя, мы с тобой научились читать между строк. Я вижу то, что не написано. 

Это очень плохо. Лучше б не видеть.

Но вижу же. Определенным образом считываю то, что написано. Условно, публичный игнор того, что мы делаем, я тоже вижу, конечно. Вижу, что многое оценивается под определенным углом. Мне знаешь, чего жаль? Часто то, что сни­мается, рассматривают не как художественный продукт, а как какую-то агитку. Вот это ужасно обидно. Потому что не оценить очень хороший сериал, сделанный при поддержке ИРИ, или подогнать текст рецензии или поста про этот сериал под идею «это просто пропагандистская шняга» — ну это же бред! Мы все скатились к тому, что у тебя нет оценки фильма как фильма. Нет оценки книги как книги. 

Прости, я вернусь на шаг назад. Наш с тобой любимый сериал «Родина» — это агитка?

Да, и очень хорошо сделанная.

Ты когда-нибудь в русской прессе читала критику «Родины» с этим словом — агитка, пропаганда?

Нет.

Почему?

Потому что «это другое».

А что, если б мы такое сняли?

Все, пи***ц.

Нас бы раскатали.

Конечно. Как дерьмо пропагандистское. 

В чем ты видишь свою цель? Мы все хотим в жизни чего-то большего, чем просто деньги, статус, социальное признание и камин. Я тебе приводил этот пример, ко мне люди подходят на улице и говорят: «Спасибо за то, что мой ребе­нок сдал ЕГЭ по вашим выпускам». Я впервые думаю о том, что сделал что-то полезное.

Я хочу опять снять что-то, что мне было бы интересно самой. 

Сама хочешь снимать?

Нет. Хочу, чтобы возник какой-то проект, который был бы мне самой интересен. Мне лично. И я сказала бы: «Как здорово, что мы делаем его при поддержке ИРИ». 

Про что?

Я хочу, чтобы кто-то экранизировал моего любимого Федора Михайловича.

Какую книгу? «Бесов»? «Игрока»?

Нет, «Братьев Карамазовых». Это моя люби­мая книга.

Почему никто не делает?

Приносят все время, но это невозможно читать. Потому что Федор Михайлович писал про другое.

Про что? Ну понятно, про русского человека. А эти про что пишут?

Про что угодно, но не про то, о чем писал Достоевский.

Может, тогда и не надо?

Надо! Может, это моя миссия, откуда я знаю? (Смеется.) 

Ты когда-нибудь задумывалась над тем, где бы ты хотела оказаться через 5–10 лет?

Не знаю. Я все время шучу, что хочу выращивать помидоры.

Но ты же никогда не будешь этим заниматься.

Ну, после 50 уже можно, правда?

Что такое женское счастье?

Семья.

То есть удачно выйти замуж?

Замуж ты можешь не выходить. Семья.

Женщине главное — составить пару и родить ребенка? Давай так.

Конечно! Потому что дальше хоть трава не расти. И кто б тебе что ни говорил. Конечно, да!