Уроки Музыченко

Сергей Минаев: Я, когда готовился к нашему разговору, узнал, что журнал «Собака» в 2024-м назвал вас «самой гастролирующей группой» России. Вы более 150 концертов дали за тот год. А ты первый концерт The Hatters помнишь?

Юрий Музыченко: Конечно. У нас есть своя тату-студия в Питере. Мы первое выступление сделали там. Сыг­рали буквально 3–4 песни, нарядились как дура­ки. Билеты продавали по 300 руб­лей. Было довольно весело. Потом сильно напились.

Сколько людей тогда пришло?

Человек 20, наверное.

А на ваш последний концерт?

13 тысяч. Кстати, на том концерте в студии мы сделали «капсулу времени». Все, кто тогда был, написали нам свои имена и телефоны. Мы засунули бумажки в тубус и пообещали, что, как соберем большой зал, обязательно их пригласим. И вот, когда в 2016 году выступали в клубе «Аврора», а это площадка где-то на полторы тысячи человек, мы всех «людей из тубуса» позвали.

Сколько лет между студией и «Авророй» прошло?

Год.

Ни фига себе! Быстро вы набрали!

Да, стрельнули мы очень хорошо.

Вот вы с середины 2010-х снимали видео в YouTube, гоняли по Европе и России с концертами. Ты скучаешь по тому времени?

Ой, нет. Мы взяли от того времени всё. Вспоминать об этом здорово, но оказаться там снова не хотелось бы. Мы сейчас ездим на гастроли, и те, кто с нами недавно, говорят: «Вот бы сейчас сесть в автодом и прокатиться…» А мы объеха­ли всю Европу на автодоме, и я помню этот запах… Да, он у меня ассоци­ируется с чем-то очень рок-н-ролльным. 

150 концертов — это по концерту раз в два-три дня. Как можно в таком темпе работать? Где ты энергию берешь?

У нас очень дружная компания. Нам вместе прям хорошо. Мы даже придумали, что будем ходить в студию как в офис каждый день, когда гастролей нет. Теперь вот спешим друг к другу, чтобы рассказать, кто какую херню в интернете увидел, какие новости услышал.

Вы вместе одиннадцатый год уже. Вы не устали еще друг от друга?

Ну мы спорим. Пару раз дрались — было такое. Но со временем эта шелуха осыпалась. Мы как-то сидели в студии, обсуждали что-то, начали ругаться, а потом остановились и говорим: «Ну мы же явно не хотим сделать друг другу хуже! Мы же все хотим, чтобы было как лучше!» Так и находим точки соприкосновения теперь.

Сколько тебе лет сейчас?

38 уже.

Помнишь день, когда ты понял, что вот она — популярность?

Нет!

Как это? Не помнишь, когда тебя на улице первый раз узнали?

Да узнают-то давно. Но вот этот момент с популярностью мы до сих пор не можем поймать. Песня обычно выходит с четверга на пятницу. И вот в условный четверг мы уходим из студии, жмем друг другу руки и говорим: «Ну все, давайте, пока! Завтра просыпаемся знаменитыми!» И каждый раз этого не происходит!

Я недавно участвовал в паб­лик-токе и, отвечая на вопрос, сказал, что вообще не понимаю, как сейчас музыканты становятся популярными. Когда столько музыки выходит на стримингах. Понимаешь, о чем я го­ворю? Включаешь какую-нибудь песню, думаешь: «Какая крутая! Это что-то новое?» А она, оказывается, десять лет назад вышла.

Да. Или вечером дома вклю­чаешь онлайн-кинотеатр со словами «Ну давай, артист, развлекай меня!». Посмотрел десять минут сериала и со словами «херня какая-то» выключил. А люди его несколько лет снимали, кучу сил в него вложили, а ты говоришь: «Мне не нравится! Следующий!»

Как ты относишься к тому, что люди по сто рилсов на одну песню снимают, чтобы она за­вирусилась?

Они молодцы. Я так не могу. У нас есть человек специальный для этого. Но как только он при­ходит в студию, мы такие: «Только не это!»

Это и правда тяжелый труд. Но давай чуть отмотаем назад. Ты учился в театральном институте, в мастерской, которая занималась клоунадой. Супруга твоя — тоже.

Да. 

Многие думают, что работать клоуном — легко и весело. Это так?

Быть клоуном очень сложно. Проблема в том, что клоунада — это не драматический театр, где тебе дают годами выверенный текст, который изучен, с которым все давно понятно. В клоунаде мы, что сами сварили, то и намазали. Что ты на себя надел, что придумал — с этим ты и будешь выступать и жить.

Клоунада — востребованный жанр?

Вообще нет.

Почему? Это же как стендап. Или нет?

В стендапе проще, потому что есть текст. Словами легче до человека донести что-то. А клоун… Ты должен справиться без слов, да еще и не быть при этом отталкивающим. Не все это понимают.

Как ты из театрального пере­шел в музыку? Как вообще The Hatters случились?

Я собирался после школы в музыкальное училище. Даже на подготовительные курсы туда пошел в девятом классе. В то время я уже носил широкие штаны и цепь, у меня были прическа-­ежик, проколотые уши и губа… И вот я прихожу в музыкальное училище, вижу людей, которые там по коридорам ходят, и понимаю, что не хочу с ними учиться. Потому что я так и к десятому классу не потрахаюсь. А куда мне, гуманитарию, тогда идти? Ну, наверное, в театральное.

Я поступаю на первый курс. Выбрал эстрадное отделение, потому что играл и на скрипке, и на фортепиано, и на гитаре. Меня принимают и говорят, чтобы я не забрасывал скрипку, по­тому что на ней мало кто вообще умеет играть.

Позже я познакомился с Павлом Личадеевым — нашим будущим аккордеонистом. И вот сидим мы как-то вчетвером — я, Паша и жены наши — и думаем: а что делать, как зарабатывать-то? Мы же ни ***я не умеем, кроме как на корпоративах людей веселить, да на скрипке и аккордеоне играть.

Ты сам на какой музыке вырос? Предположу, что, конечно, слушал Gogol Bordello и Кустурицу.

Никогда Gogol Bordello не слушал. А Кустурица появился в жизни уже позже, в театральном. Я слушал «Кино», «Наутилус» и «Бригаду С». Про Nirvana старший брат мне говорил, что они — говно, и слушать их нельзя. У нас деление по дворам было: одни слушают The Prodigy, другие — Metallica. Вот я из вторых был, вырос на «тяжеляке»: Korn, Limp Bizkit, Slipknot.

Откуда тогда в тебе эта цыганщина взялась? Объясни мне.

Ну это, понимаете, внутри меня сидит. Скрипка — способ это из меня вытащить. Если нам с вами по стопке бы сейчас принесли и скрипку мне дали, то все…

Это как я говорю: «Я люблю Radiohead и японский джаз, но и Кругу могу легко подпеть». Это же внутри. Куда от этого денешься.

Точно.

Возвращаемся к вам. Вы собрали группу и начали зарабатывать в кабаках…

У нас было три-четыре песни, но мы все равно пришли к знакомым, у которых был свой бар с «русским столом» — типа вся стойка заставлена бесплатными соленьями, салом и т. д. А вот за водку уже нужно платить. Мы им говорим: «У нас такая музыка „разухабистая“. Давайте мы в углу у вас бесплатно посидим, поиграем, а вы нам — водки». И вот так мы недели три подряд…

Ну не могли же вы три-четыре песни по кругу часами играть!

Почему? Могли. Мы играли по кругу, импровизировали, шутили. В процессе — напивались. Со временем начали набирать популярность, люди стали набиваться в тот подвальчик, даже в окна заглядывали, сидя на корточках.

И вот однажды в конце выступления бармен выставил нам счет за водку.

Это еще почему? Типа стали популярные — разбогатели, а значит, можете и заплатить?

Ну да. Мы такие: «Ах, так мы теперь разго­вариваем?» Оплатили водку и больше не пришли.

Вас часто сравнивают с «Ленинградом».

Очень.

Как ты к этому относишься?

Это несправедливо. Хотя я вырос на группе «Ленинград». И, честно го­воря, я Шнурова виню в том, что стал алкого­ликом. Ну представьте, он — взрослый и успешный мужчина, которого я уважал и уважаю, мне с юности говорил, что мужик — угрюм, волосат и вонюч, что он — алкоголик и придурок. Это нормально, и с этим можно жить. Возник вопрос: зачем мне проходить большой и сложный путь, чтобы к этому прийти, если можно сразу? А почему я считаю, что это несправедливое сравнение? Потому что мы больше похожи на Гарика Сукачева и его «Бригаду С», чем на «Ленинград».

«Бригада С» — большая группа!

Мощные они. У нас с Сукачевым интересная история знакомства. Мы, когда первый раз на «Нашествие» попали, нас уже очень пьяных и веселых провели за главную сцену. Там большой шатер стоял, где артистов бесплатно кормили и наливали. И вот заходит туда Сукачев со своей «свитой», а мы ему: «Эй, мужик, в том углу нету уже ни ***я, иди сюда, к нам!» Он подходит и спрашивает: «А вы кто, б***ь, такие наглые?» — «Мы — The Hatters, „Шляпники“. У нас послезавтра в Москве концерт в China Town. Приходи!» И все — разошлись. И вот я играю в China Town. Передо мной человек двести, а в углу, вижу, стоит Гарик Сукачев! Я после концерта вышел с ним покурить.

Скажи, а как ты относишься к тому, что в твоей жизни появились менеджеры, бэк-офис и т. д. Они тебе не мешают зажигать?

Да, это все есть, но, видите ли, в чем дело, у нас группа появилась, когда нам не по 19 лет было, а уже почти по 30.

То есть вы проскочили опасный пе­риод? Потому что 150 концертов в год — это все-таки огромная «машина»!

Да, мы набаловались. Нам даже похудеть пришлось, потому что иначе по сцене особо не поскачешь. Теперь в гри­мерку заходишь, а там этот аккордеонист в планке стоит или отжимается!

А раньше бухал? То есть вы все за­вязали?

Да. Раньше на сцене прямо пили, это было частью нашего шоу. Люди радовались, когда мы у них бутылки или бокалы забирали на сцену. А сейчас так нельзя! Перед концертом — табу. Вообще не пьем. Были случаи, когда я открывал глаза на следующее утро в гостинице и не помнил, чем кончился концерт. Это так страшно!

Жена контролировала ситуацию?

Ну, как могла!

У нас номер посвящен женщинам, по­этому хотел бы несколько вопросов задать про твою жену Аню. Вот вы живете вместе, выступаете вместе. Как у вас это получается?

Ну, у нас все замечательно! Мы познакомились в 2004 году, когда я поступил в универ. А склеил я ее на 3-м курсе. Я частенько пытаюсь анализировать наши отношения. И каждый раз понимаю, что мне приходится Аню постоянно во всем догонять, чтобы не разочаровывать.

Получается, вы около 20 лет вместе. Ты никогда не задавал ей вопрос: «А что ты во мне, мудаке, нашла?»

Конечно, задавал. Она говорит, что я — дурак и все такое и что со мной хорошо.

Сколько лет вашему ребенку?

Вот 14 исполнилось.

Ты какой отец? Ходишь на родительские собрания?

Ни в коем случае. Либо Аня, либо ее мама. Я все время прикидываюсь, что у меня нет времени. Мне там очень некомфорт­но. Потому что я выгляжу сильно моложе других родителей. Один раз пошли втроем в поликлинику — я, Аня и дочь Лиза еще на руках. Ей нужно было какую-то процедуру сделать. И вот мы вместе заходим в кабинет, а врач мне говорит: «Подождите, юноша! Сначала женщина с ребенком!» Подумала, видимо, что я подросток какой-то 14-летний. Очень неудобно было.

В школе знают, кто отец Лизы? Баста мне говорил, что его старшая дочь сильно переживала, когда все вокруг говорили о том, кто ее папа.

Фишка в том, что все дети, с которыми Лиза учится, знакомы друг с другом еще с детского сада. Все всех знают, проблем никаких нет. Да и не такая я звезда, как Баста. Да и школьники на наши концерты не ходят особо.

Ничего себе! Стадионы по 12 тысяч собираешь. А кто на вас ходит, кстати?

Начиная с 18 лет и до бесконечности. Вот знаю, что на один наш концерт пришли сразу три поколения: бабушка, мама и внучка. Все втроем нас слушают.

Одни артисты говорят, что песни должны заставлять аудиторию задуматься, другие — что должны просто развлекать. Вы из каких?

Мы просто делаем то, что нам нра­вится. Сначала пишем музыку, потом к ней цеп­ляется одно слово, потом другое. Появ­ляется смысл. Вообще есть история в тему, про то, какие мы творческие люди… Наш директор Даниил Мустаев тоже учился в театралке, но на менедж­менте. У него в группе одни бабы были. И, значит, начинается у них какая-­то лекция, и педагог говорит: «Ребята у нас за окном осень, а впереди целая пара — полтора часа. Я даю вам задание: погуляйте вокруг, соберите мне икебану „Осень“». Ну и все девочки пошли эти листья собирать. А Даню это так взбесило, что он купил шкалик, нашел какого-то бомжа на улице, дал ему бутылку и провел в аудиторию. Препод ему говорит: «Ты че, о***л? Это что?» А он отвечает: «А это увядание!»

Какой талантливый человек!

Да, он такой.

Юр, вы в 2026 году, начиная с февраля, планируете большой тур. Что это будет?

Проедем по всей стране. Постараемся быть везде, где сможем. Хотим доехать и до Донецка, и до Луганска. С Мариуполем вот договариваемся. В Крыму, в Севастополе и Симферополе будем.

И последний мой вопрос. Цитата Тургенева: «Во всех случаях жизни вернее всего рассчитывать на женщин». Ты согласен с этим?

Конечно.

Почему?

Они умнее. Все говорят, что они более импульсивные, идут и делают по велению сердца. Но это не так! По велению сердца это мы, мужики, все делаем, чтобы им понравиться.

Я бы вот хотел закончить этот разговор другой цитатой и объяснить, почему мы с Аней все еще вместе. Это я не к интервью подготовился, а еще с университета помню. Так вот — Некрасов: «После ссоры так полно, так нежно возвращение любви и участья!»