Вечные ценности

Сергей Минаев: Когда мы с тобой договаривались об этом интервью, ты была еще директором Пушкинского. Но неожиданно тебя назначили на аналогичную должность в Третьяковке. Как это случилось?

Ольга Галактионова: Меня пригласил на разговор мой руководитель и сказал, что Елена Проничева уходит из Третьяковской галереи по личным причинам. И предложил эту должность мне.

Скажу честно, произошло все это достаточно внезапно. Но я привыкла доверять решениям руководства, поэтому я спокойна. Новая должность мне нравится. Хотя по Пушкинскому я, конечно, буду скучать.

Судя по тому, что писали в соцсетях и СМИ, не все логику этих перемещений поняли. Зву­чала и крити­ка.

Ты знаешь, у меня есть хорошая привычка. Я про себя не читаю ни плохое, ни хорошее. Не вижу смысла. Я умею хорошо работать. Поэтому у меня определенное хладнокровие, как у хирурга, который делает операцию на открытом сердце.

Для меня главное, что в Пушкинский музей опять стоят очереди. Наши яркие выставочные пр­оекты собирали и продолжают собирать большое количество людей. Да и на постоянную экспозицию пошли посетители. Но многое из того, что сделан­о, — скрыто от людей, это в первую очередь административные и кадровые решения. Простите, но за этот год я смогла вытащить музей из большой финансовой дыры!

Так что многое было сделано. Есть чем гордиться и мне, и команде, и музею.

Хорошо. Расскажи мне тогда, что такое — директор музея, особенно такого, как Пушкинский или Третьяковка?

Я так тебе отвечу. Исторически эта роль доста­точно сильно мифологизирована. Сейчас такой момент, когда мы, как нас называют, «директора нового призыва», — Алла Манилова, Екатерина Проничева (директора Русского музея и ГМИИ имени Пушкина. — Прим. ЧТИВА) и другие столкнулись с тем, что нам нужно буквально сохранить и передать дальше великие, тут без иронии, сокровища. Потому что то, что касается администрирования, хозяйственной части, давно пришло в упадок. Мы 30 лет по инерции жили на том, что нам досталось от Советского Союза. Это и музеев касается.

У меня в связи с этим вопрос. Вот приходит главный редактор в журнал. Он может поменять верстку, героев новых предложить, обложки другие начать делать. Но музей, как мне кажется, во многом данность. Что там есть в фондах и на стенах, то и есть. Что ты можешь с этим сделать?

Мир очень изменился и технологически, и с точки зрения философии. Функционал музея остался прежним — сеять разумное, доброе, вечное. Но музейная сфера также вступила в очень большую конкуренцию за зрителя, за человека…

…за его время. У меня есть в неделю три часа. Я могу телевизор посмотреть, могу в кино сходить, а могу — в музей.

Да. Поэтому нужно быть человеку интересным.

Как ты в 2026 году борешься за своего зрителя, за своего посетителя? Чем завлечь людей?

Здесь как с любыми проектами. Ты либо угадываешь, либо не угадываешь. Это смесь интуиции, знаний, умения понять, что нужно и важно. Сейчас, конечно, выставочные проекты и музеи переживают бум.

С чем ты это связываешь?

Мне кажется, все так устали от трактовок! Человек, когда идет, например, в Пушкинский на Шагала, он понимает, что увидит Шагала. Это результат оправданных ожиданий.

А как правильно промоутировать современный музей?

Я в этом смысле за какие-то органические вещи. Потому что, как только ты начинаешь формализовывать процесс, высчитывать графики — сколько человек приходит и так далее, — все рассыпается. Когда интересно, когда есть интересный проект, тогда есть и посетитель. Раскидывать листовки по ящикам, давать рекламу — это всё… Ничто другое, кроме хорошей выставки, не привлечет аудиторию.

Сделали мы в прошлом году в Пушкинском выставку «Куклы» (выставка «Августейшие. Куклы» в ГМИИ имени Пушкина продлится до 9 марта 2026 года. — Прим. ЧТИВА). И в первые же дни в два раза больше народу, чем было до этого. Потому что интересно людям. Приходили 500–600 посетителей в будний день, а после начала выставки — 1200.

Музей — это большой инструмент влияния.

Очень серьезный инструмент влияния. Недооцененный, на мой взгляд. Про выставки «Марк Захаров» и «Кукрыниксы» (выставки «Марк Захаров. Фор­мула мастера» и «Кукрыниксы. Легенда пропаганды» музейно-выставочного центра «РОСИЗО», который Ольга Галактионова возглавляла с 2021 по 2025 год. — Прим. ЧТИВА) говорили: «Надо же, у нас начали делать выставки!» На самом деле в Советском Союзе экспозиции, выставки — это очень мощный инструмент был, в который вкладывались огромные деньги.

Ты упомянула Марка Захарова. Ты — его ученица. Что это для тебя значит? Чему он тебя научил?

Мне очень повезло с учителями. Это Марк Анатольевич Захаров, Илья Сергеевич Глазунов. Я сейчас понимаю, что это не вопрос даже навыков, хотя и это тоже, а личностный пример. Это как ДНК, это как родители. Первый настоящий учитель, который закладывает в тебя важные вещи. Захаров научил иронии и дисциплине — например, можно не прийти на работу, но только если ты умер. Он жесткий был. Но это нормально.

Ты год проработала в кабинете Ирины Антоновой — легендарного директора Пушкинского. Когда зашла туда в первый раз, не испытала трепет?

Слушай, впервые родители привели меня в Пушкинский, когда мне было пять. Поэтому понятно, что определенный трепет был. Но потом, когда начинаешь работать, уже не до эмоций. Ты либо эмоционируешь, либо работаешь.

Ты читала книгу Льва Данилкина «Палаццо Мадамы»?

Я прочла ее по диагонали. Мне было тяжело ее читать из-за того, как она написана.

Спрашиваю, потому что меня на днях сразу два человека о ней спросили. Я не то чтобы от них не мог этого ожидать. Но они никогда не интересовались этой темой. А тут — обсуждают. За последнее время это, наверное, одна из самых обсуждаемых книг.

При всем уважении к Данилкину, эта книга — сплетни. И как сплетни это все и обсуждается.

То есть, по-твоему, там нет ни слова правды?

Нет, почему? Во многих сплетнях есть и доля правды. Я просто не до конца понимаю, зачем эта книга? Какая конечная цель? Но о ней все говорят — это хороший результат. У меня, конечно, об этой книге сложилось собственное мнение. Но я его, наверное, оставлю при себе.

Хорошо. Давай вернемся к твоему назначению. По каким критериям выбирают директоров музеев? Он должен в искусстве разбираться или все-таки быть менеджером?

Сейчас то время, когда он должен быть менеджером, но менеджером от культуры. Спасибо нашему среднему образованию, оно у нас все-таки хорошее было. А еще я окончила вуз с блестящим высшим гуманитарным образованием — ГИТИС. Училась у Ильи Глазунова на искусствоведа.

Вот и расскажи мне. Айвазовский — это искусство. А вот, например, Бэнкси? Или банан, приклеенный к стене на скотч?

Если ты меня спрашиваешь как директора музея, то я отвечу, что Айвазовский — это самый популярный художник, на которого стоят огромные очереди. А банан (инсталляция «Комик» Маурицио Каттелана, которую в 2024 году на аукционе Sotheby’s купили за 6,2 млн долларов. — Прим. ЧТИВА) — это немножко аттракцион уже. 

Возможно, что условный банан в будущем превратится в высказывание, как тот же «Черный квадрат»?

«Черный квадрат» Малевича — это очень логичное развитие мировой художественной культуры. Он сам писал, что это скорее символ, а не произведение искусства. Это важно в мировом контексте.

Должен ли человек разбираться в искусстве, как, например, в кино?

Что формирует вкус в кино? Насмотренность. Человек много смотрит, затем выбирает, что ему нравится. Мы все очень разные, мы любим разные вещи. Не стыдно не разбираться. Стыдно, скорее, делать вид, что ты разбираешься. 

А селфи в музее стыдно делать?

Нет. Мы же понимаем, что есть разные социальные группы… Да и если человек сделал селфи около картины, то в нем что-то осталось, что-то осело. Хорошо, что он сфотографировал картины в Третья­ковке, Пушкинском или Эрмитаже, а не где-то в другом месте. Меня скорее возмущает, когда селфи де­лают в театре, ну потому что это просто невежливо. Там на сцену нужно смотреть.

Мне интересно про запасники узнать. Вы — музейщики — знаете, что у вас там лежит?

Всего не знаем. У нас очень много случайного там. Это касается всех музеев без исключения. К тому же нет больших фондохранилищ. Мало места — хранить негде.

Почему музей не может продать то, что не нужно?

Закон такой. Мы тут разговаривали с коллегами, удивлялись, как в тучные годы у нас не построили фондохранилища, когда еще были нефтяные деньги. А теперь, когда ситуация уже критическая, надо где-то эти средства искать.

Какие у тебя любимые музеи в мире?

Я очень люблю и Третьяковку, и Пушкинский, и Русский музей. Люблю Орсе и Лувр — люблю «Мону Лизу», потому что, когда на нее смотришь, у тебя на физическом уровне что-то происходит.

Но, понимаешь, в этом вопросе у меня уже, конечно, профдеформация. 

Я с некоторых пор веду дневник реализованных проектов, смотрю, что получилось, что — нет. А ты напротив каких проектов за 2025 год «галочки» поставишь?

Ты знаешь, это практически все, что было сделано в Пушкинском за прошлый год… Я горжусь проектом «Подвиг музея» к 80-летию победы в Великой Отечественной войне. «Кук­лы» — очень хороший проект. Конечно, «Марк Шагал».

Кстати, какой производственный цикл у выставки?

Я не являюсь сторонником того, что выставка должна собираться по два-три года. Только если, понятно, нет какой-то вещи, без которой она невозможна и которая «расписана» надолго и поэтому недоступна.

Давай на конкретном примере — «Подвиг музея».

Вот тут очень маленький срок. В январе 2025-го я пришла в Пушкинский…

…а в апреле вы выпустили ее. То есть два с половиной месяца.

Знаешь, на самом деле это здоровый цикл. В идеале выставочный план должен быть на два года вперед. В Пушкинском у нас был практически сверстан 2027-й.

Сколько крупных проектов ты за год можешь реализо­вать?

В среднем выставка стоит 3–4 месяца. Получается, что четыре большие выставки.

Раньше можно было с западными музеями экспонатами меняться. Ты туда поехал, они к тебе приехали. А сейчас что делать?

У нас такое наследие, что мы можем «кататься» на своем довольно долго. У нас до сих пор еще не все освоено и показано.

Тема этого номера ЧТИВА — «женщины». У меня музейное дело ассоциируется с женщинами. Но мужчины же есть в этой профессии. Я кроме Пиотровского и не знаю никого.

Когда готовишь подарки на 23 Февраля, их где-то 80 штук. Это люди из отрасли, те, кто помогают культуре, и так далее.

То есть даже те, кто напрямую к музейному делу отношения не имеют.

Да. А на 8 Марта — приблизительно 340 подарков. В четыре с лишним раза больше.

Какой средний возраст людей в вашей отрасли?

Мне кажется, что где-то 45 лет.

А люди, которым 25–30 лет, что их ожидает? Деньги же не великие, и никогда такими не были. Я где-то читал, что на Западе после работы, например, в Метрополитен-музее можно уйти в банк и собирать там частную коллекцию.

У нас многие делают так же. Работают с част­ными коллекциями. И если это не в ущерб рабочему времени, то я не против совсем. Главное, чтобы человек пользу своему музею приносил, а не просто числился.

Я тебе задам вопрос опять же в контексте темы нашего номера. Женское счастье — это что такое?

Мне кажется, что счастье — оно одинаковое и для женщин, и для мужчин. Это когда есть гармония, когда ты не в конфликте с жизнью и с самим собой. Вот это и есть счастье.

А что для тебя самое главное в жизни?

Ты знаешь, я все больше склоняюсь к простой мысли — лишь бы близкие были здоровы.