Здесь был Довлатов: автогеография писателя

Сергей Довлатов переписал свою историю так, что мы читаем его автобиографическую прозу, словно увлекательный текст об открытиях и приключениях. Правда, те, кто попал под раздачу его остроумного пера, жалуются, что на самом деле все было не так. Но кого интересует, «как»? Точно так же, как переписывал людей, он умел переписывать и места, в которые закидывала его жизнь, и так ярко их изображал, что теперь читатели обречены видеть эти места глазами Довлатова.

«Три города прошли через мою жизнь. Первым был Ленинград. <…> Ленинград называют столицей русской провинции. Я думаю, это наименее советский город России… Следующим был Таллин. Некоторые считают его излишне миниатюрным, кондитерским, приторным. Я-то знаю, что пирожные эти — с начинкой. <…> Жизнь моя долгие годы катилась с Востока на Запад. Третьим городом этой жизни стал Нью-Йорк. <…> Думаю, что Нью-Йорк — мой последний, решающий, окончательный город. Отсюда можно бежать только на Луну…»

На самом деле городов в его биографии гораздо больше трех. Например, Уфа — там он родился, в эвакуации в сентябре 1941 года. Но в книге «Ремесло» сдвинул свое рождение на месяц — в новелле «Судьба» писатель называет 4 октября. Это нужно для красивой сцены: «Судьба» описывает, как его мать катит коляску по уфимскому бульвару, ее останавливает некрасивый грустный человек и просит разрешения ущипнуть трехнедельного младенца. Мать возмущается. Незнакомец отвечает: «Вы ранили мое сердце…» — и уходит. Через 32 года Довлатов узнает, что Платонов прожил в Уфе весь октябрь 1941-го.

«Человек, который хотел ущипнуть меня, был Андреем Платоновым. Я поведал об этой встрече друзьям. Унылые люди сказали, что это мог быть и не Андрей Платонов. Мало ли загадочных типов шатается по бульварам?.. Какая чепуха! В описанной истории даже я — фигура несомненная! Так что же говорить о Платонове?!.. <…> Было ли все так на самом деле? Да разве это важно?! Думаю, что обойдемся без нотариуса. Моя душа требует этой встречи».

В 2020 году уфимский скульптор Артур Валеев предложил проект памятника «Встреча писателей», изображающего эту сцену — передачу литературного импульса от старшего поколения младшему. Проект вошел в шорт-лист всероссийского конкурса «Культслед», его поддержала городская администрация, открыть памятник рассчитывали к 80-летию писателя в 2021 году. В общем, неважно, была ли эта встреча: усилиями Довлатова посреди Уфы потекла река литературной преемственности.

Улица Рубинштейна, 23, квартира 34 — коммуналка, в которой он прожил, с перерывами, с 1944 по 1978 год. Теперь здесь мемориальная доска (установлена в 2007 году, скульптор Алексей Архипов), памятник работы Вячеслава Бухаева, открытый в сентябре 2016-го, и ежегодный фестиваль «День Д».

С описания этой квартиры начинается книга «Ремесло», точнее со сцены, как автор стоит в общем коридоре и говорит по телефону о Толстом, Достоевском, Бальзаке и о том, что Люда Федосеенко сделала аборт; сосед Тихомиров десять раз проходит мимо по «узкой коммунальной трассе», возит на кухню и обратно мопед — и наконец не выдерживает: «Писатель! Смотрите-ка — писатель! Да это же писатель!.. Расстреливать надо таких писателей!..» («Ремесло», «Первый критик»)

«Отвратительная коммуналка», которую Довлатов без особой любви вспоминает в «Наших», была частью большего, дорогого его сердцу, ленинградского маршрута. В пределах 15 минут пешком — его детсад, школа, (№ 206, набережная Фонтанки, 62), типография, в которой работал перед поступлением в университет (Фонтанка, 57), квартира живого ленинградского классика Евгения Рейна (дом 19); дом 7 — «Слеза социализма», знаменитый дом-коммуна инженеров и писателей. География города пронизывает прозу Довлатова так же, как Дублин — «Улисса».

С улицы Рубинштейна он почти не уезжал: в 1974 году, пока был в Таллине, мать и жена обменяли комнаты на отдельную квартиру в доме 22, напротив. Так что в общей сложности, с небольшими перерывами, Довлатов прожил на этой улице 34 года, с 1944-го до самого отъезда в 1978-м.

«Стоит ли говорить, что я вас не забыл и постоянно думаю о Ленинграде. Хотите, перечислю вывески от „Баррикады“ до „Титана“? Хотите, выведу проходными дворами от Разъезжей к Марата? <…> Зовут меня все так же. Национальность — ленинградец. По отчеству — с Невы».

Единственная точка на довлатовской карте, в которую нельзя вернуться, — лагерный поселок Иоссер в республике Коми, где он служил охранником-конвоиром. Довлатов называл это место адом, но поражался, насколько схожи обитатели лагеря по обе стороны колючей проволоки: заключенные особого режима и надзиратели. Их язык, образ мыслей, фольклор, эстетические каноны, нравственные установки оказывались неожиданно похожи — именно этот парадокс единого и жестокого, но в чем-то даже забавного мира он позже описал в «Зоне».

В одной из колонок редактора, Довлатов рассказал о лагерном «шныре», который умышленно не выходил из тюрьмы с 1916 года.

«В зоне его маршруты были определены на долгие годы. Четкий, замкнутый круг: медчасть — барак — столовая — инструменталка. И вдруг такой человек оказывается на улице Ленина. Или — в районе Невского проспекта. Вместо узкой знакомой тропы — бесчисленные городские магистрали. Тысячи путей в неведомое… Его пугало разнообразие вариантов. (А это и есть — свобода.)»

Довлатов не находил объяснения, почему оказался в Таллине: «Разумные мотивы отсутствовали. Была попутная машина». Но можно представить, что он отправился туда, чтобы стать писателем. Правда, само слово его смущало — себя, по свидетельству Андрея Арьева, он неоднократно называл «просто рассказчиком».

При этом публично выступал считанные разы и каждый раз мучительно. Впервые — в Ленинградском Доме писателя 16 декабря 1967 года. Людмила Штерн, сидевшая в первом ряду, заметила, как сильно у него дрожат руки. В Таллине, вспоминает Елена Скульская, готовился вечер молодых литераторов в Союзе писателей, Довлатов напросился туда; залу его отрекомендовали «начинающим юмористом».

Волновался он «ужасно, до сонливости, бедной улыбки, сосредоточенно-отсутствующего взгляда», вышел на сцену «с каким-то лиственным шумом, задевая ряды», — и произнес: «Я был женат два раза, и оба раза счастливо». Зал замер. «Как? Вас не интересуют подробности моей личной жизни? Тогда о юморе. Самый смешной рассказ, который я прочел во всю мою жизнь, — „Бобок“ Достоевского, но его написал не я».

Именно в Таллине Довлатов впервые примерил на себя роль человека письменного слова. Начал с кочегарки, через полтора месяца ушел ответственным секретарем в «Моряк Эстонии», газету Эстонского морского пароходства, — и заодно получил прописку; оттуда его позвали в отдел информации «Советской Эстонии», республиканской партийной газеты, редакция которой помещалась в Доме печати на улице Пикк, 40. Там он вел, среди прочего, детскую страничку «Для больших и маленьких».

А в издательстве «Ээсти раамат» готовилась к печати его первая книга — сборник «Пять углов», для которого он отобрал 16 «самых безобидных» рассказов. Верстка уже пришла из типографии, книгу одобрили в ЦК Эстонии. Тем временем рукопись «Зоны» лежала в Союзе писателей, куда ее отнес сам Довлатов. С повестью ознакомилось КГБ, и в Таллин пришло соответствующее указание. Довлатов потерял работу, а набор «Пяти углов» в «Ээсти раамат» уничтожили.

Из Таллина он уехал в марте 1975-го, а в сентябре там родилась его дочь Александра — от Тамары Зибуновой, у которой он все эти годы жил. Имя, замечает Арьев, выбрано в честь Пушкина: Александра Сергеевна. Через несколько месяцев Довлатов устроился экскурсоводом в Пушкинский заповедник.

«Таллин называют искусственным, кукольным, бутафорским. Я жил там и знаю, что все это настоящее. Значит, для Таллина естественно быть чуточку искусственным… <…> В Эстонии — нарядные дети. В Эстонии нет бездомных собак. В Эстонии можно увидеть такелажников, пьющих шерри-бренди из крошечных рюмок…»

В Государственном музее-заповеднике «Михайловское» Довлатов работал экскурсоводом два сезона, с мая 1976-го по сентябрь 1977-го. Жил в соседней деревне Березино — в повести «Заповедник» называет ее Сосново. Теперь в избе, где он снимал угол, — частный дом-музей (открыт в 2014 году, существует на пожертвования), забавная рифма к пушкинским усадьбам. Зато в этой избе все настоящее — в отличие от Михайловского, собранного из предметов, по выражению хранительницы, «той эпохи».

Когда в повести «Заповедник» герой при первом знакомстве с Михайловским расспрашивает сотрудницу об экспонатах, она уклончиво отвечает: «Здесь все подлинное. Река, холмы, деревья — сверстники Пушкина. Его собеседники и друзья. Вся удивительная природа здешних мест…» Забавно, что, хотя в повести писатель над этой логикой посмеивается, его отношение устроено точно так же: подлинны не предметы и не биографии, а «сама удивительная природа здешних мест».

«В Пушкинских Горах туристы очень любознательные. Задают экскурсоводам странные вопросы:

— Кто, собственно, такой Борис Годунов?

— Из-за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым?

— Где здесь проходила „Болдинская осень“?

— Бывал ли Пушкин в этих краях?

— Была ли А. П. Керн любовницей Есенина?!.»

В Нью-Йорк Довлатов приехал 22 февраля 1979 года и поселился в Форест-Хиллсе, на 108-й улице в Куинсе — в том самом русском квартале, который он описал в «Иностранке». В 1980-м вместе с такими же новоприбывшими журналистами он основал газету «Новый американец»: первая редакция помещалась в двух комнатах на углу Бродвея и 14-й, напротив публичного дома.

Довлатов рассказывал, что пустые бутылки от алкоголя появились там раньше лампы, телефона и наборной машины. Про эти два года он потом написал: «Теперь я понимаю — это были лучшие дни моей жизни». В 2014-м перекресток 63-й Драйв и 108-й улицы получил почетное второе название Sergei Dovlatov Way.

«Мы — это шесть кирпичных зданий вокруг супермаркета, населенных преимущественно русскими. <…> У нас есть русские магазины, детские сады, фотоателье и парикмахерские. Есть русское бюро путешествий. Есть русские адвокаты, писатели, врачи и торговцы недвижимостью. Есть русские гангстеры, сумасшедшие и проститутки. Есть даже русский слепой музыкант».

Последний довлатовский адрес — в 20 минутах езды от 108-й улицы: еврейское кладбище Маунт-Хеброн во Флашинге, тот же Куинс, у парка Флашинг-Медоус. Могилу трудно найти, даже зная, где искать: участки тесные, дорожки узкие, черный камень с именем SERGEI стоит среди еврейских фамилий, по соседству с армянскими, грузинскими и русскими. Цветов на нем не бывает — по здешнему обычаю на камень кладут камень. По сложившейся традиции 24 августа сюда приезжают его друзья и читатели.

Сегодня в оставленных Довлатовым местах сохранилось мало подлинного: коммуналку на Рубинштейна расселили, Дом печати на Пикк сменил вывеску, редакция «Нового американца» была двумя комнатами напротив борделя и исчезла бесследно. Но подлинными — как и в Михайловском — остаются река, холмы, деревья — и 108-я улица, которая по-прежнему тянется от железнодорожного полотна до синагоги.

«Я мечтал о человеческом равнодушии. О той глубокой безучастности, которая служит единственной формой неоспоримого признания. Смогу ли я добиться этого?»