Удивительное исполнил сегодня с утра.

Проснулся в 3 часа ночи, долго ворочался, ближе к 4 решил прогуляться. В одном из переулков от стены отделился опрятно одетый молодой человек, в состоянии, которое возможно только в 30-летнем возрасте — когда сильнейшее опьянение без паузы переходит в похмелье.
— Здравствуйте, Сергей, — начал он.
— Доброе утро, или доброй ночи, — нерешительно ответил я. — Даже не знаю, как правильно.
— Я, конечно, дико извиняюсь. Не могли бы вы купить мне водки*?
Я задумался. Более того. Мне стало стыдно. Я дожил до того возраста и того состояния, что не знаю, где в родном городе можно купить водки в 4 утра. О чем я честно ему и сообщил.
— А мне ведь плохо, — с укоризной ответил молодой человек.
— Может, я вам такси вызову?
— Как же такси может заменить водку? — развел он руками.
Мне снова стало почему-то неловко. Вид одинокого интеллигентного пьяного человека вызывает у меня родственное чувство.
— Знаете, у меня дома больше полбутылки джина. Пойдет?
— Благодарствую, — театрально раскланялся он, чем окончательно растопил мое сердце.
Короче, я вернулся домой, взял джин, запивку в виде «спрайта», вернулся на улицу и… нет, не нажрался с ним, потому что у меня сегодня съемки и я не могу сидеть в кадре с опухшей рожей. Я с радостью вуайериста наблюдал за тем, как входит первый глоток, за ним второй. Как возвращаются жизнь, радость и огонь в глазах. Мы еще какое-то время постояли, поговорили ни о чем, и я сказал, что мне, наверное, надо домой. Он ответил, что ему тоже. Звали его Миша. На прощание он добавил:
— Знаете, Сергей, что давно хотел вам сказать? Вы вот в ролике про опричнину говорили, что одна из версий какого-то там экономиста состоит в том, что все опричные территории вытянулись вдоль Двины — чтобы контролировать импорт пеньки, меха и дерева в английскую факторию в Архангельске. Так вот х… я это все. Можно было так же двигать все эти грузы через Новгород и ганзейский союз. А англичане нужны были не для пеньки, а потому что Грозный хотел на Елизавете английской жениться.
Журнал «Сноб» (не сегодняшний, а извода нулевых) придумал термин global russians, этаких новых космополитов, которые «живут там, где им хочется, занимаются тем, чем им хочется, впитывают любые культуры, становятся частью любых сообществ, но при этом не теряют связь с русскоязычной культурой и сами остаются ее частью».
Не знаю, подразумевал ли создатель того «Сноба», Владимир Яковлев, что эти самые «глобальные русские» понесут русскую культуру по всему миру или, наоборот, растворят ее в чужих культурах до степени смешения, но по факту получилось нечто иное.
Группа авторов ежедневно строчила в личных блогах, на сайте журнала, колонки в таком примерно стиле: «… в „Рагу“, вокруг звучит английская речь, и если закрыть глаза, то можно подумать, что за окном угол 52-й и Лексингтон-авеню, а не Тверская-Ямская», или «это произошло в моем любимом крошечном кафе, в Венеции на Корсо Залупини. Вы вряд ли там бывали…». То есть авторы изо всех сил изображали, что в Англии они англичане, в Венеции — венецианцы, и вообще всюду они «глобальные НЕ русские», и их настолько прет от этого ощущения, что не могут им с вами не поделиться. Закончилось это, как и многие блестящие, но бессмысленные затеи в нулевых, по банальной причине — Михаилу Прохорову надоело платить за эту херню на постном масле.
Момент взлета того «Сноба» совпал с первым взлетом моей карьеры — я только что издал подряд два бестселлера и начал работу на федеральном канале. И вот, на одном из мероприятий журнала случилась у меня дискуссия, в рамках которой я позволил себе усомниться в существовании «глобальных русских», потому что все это, на мой взгляд, выглядит как кривляние и подражательство, вроде того, как маленькая девочка накрасила губы помадой и надела туфли на четыре размера больше, чтобы выглядеть как мама. И что я, конечно, никаким «глобальным русским» стать не смогу и не хочу, как раз таки в силу карикатурности образа. На что мне заметили, что «наши люди говорят на пяти языках, везде свои, открывают рестораны в Лондоне, галереи в Нью-Йорке, переезжают в Лос-Анджелес, чтобы снимать кино и рекламу в Голливуде, а ты такой же, просто завидуешь им и не можешь это признать».
Завидовал ли я? Завидовал — я всегда завидую чужому успеху, но не в смысле «вот гондон», а в смысле — сделать бы лучше. Был ли я таким же, как и они? Во многом. Разве же не говорил на нескольких языках? Говорил. Было ли и у меня любимое крошечное кафе на Корсо Залупини? Конечно, было.
Хотел ли я создать что-то для Голливуда? Еще как.
Но при всем этом я никогда не был там своим. Почему? Черт его знает. Всегда, в каждой поездке, ощущал и ощущаю себя там статистом на киносъемках (я давно писал об этом ощущении во время первой поездки в Нью-Йорк). Это не хорошо и не плохо. Это данность.
Выразить эту данность, облечь в структурированный ответ собеседнику тогда, 17 лет назад, я не смог. А теперь, 17 лет спустя, могу довольно точно описать, что значит «не свой».
Утренний собеседник понятен мне с полуслова. С полутона. С оборота «я, конечно, извиняюсь». Понятен в похмельной робости и в пьяном своем панибратстве. И в базарах про опричнину. У меня не вызывает вопроса, какого черта незнакомый человек в Москве попросил меня купить ему водки в 4 утра. И я в точности знаю, куда бы двинулся наш с ним разговор, если бы мы полбутылки допили вместе. У меня с этим парнем не просто один культурный код, не просто одна ДНК.
Я это все не просто понимаю. Без этого меня как будто и нет.
* Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.















