Булгаков и его двойник: мистика в жизни писателя

Кем Булгаков только не побывал за недолгую жизнь: щеголеватым советским денди; великолепным сатириком в начищенных ботинках, блиставших не меньше, чем его шутки; доктором, сменившим стетоскоп на перо; бильярдистом, просчитывавшим каждый удар; мастером застольных импровизаций, умевшим так разыгрывать голосом сцену из «Севильского цирюльника», что гости забывали, что слышат одного человека, а не оперную труппу.

И, конечно, сердцеедом. Все три жены описывают человека ярко-голубоглазого, прямого, с блестящим юмором и безошибочным чувством собственного достоинства. «Лицо больших возможностей» — говорила о нем вторая жена, Любовь Белозерская.

Женщины так очаровывались им, что сами щедро достраивали мифы о булгаковской фигуре. Откуда мы знаем, что в юности ему во снах являлся Гоголь? Из воспоминаний первой жены. Откуда знаем, что он предчувствовал свою мучительную смерть и назвал точный год. Из воспоминаний третьей. Даже роман его по сожженной рукописи восстанавливали женщины: Мариэтта Чудакова совершила почти чудо, восстановив первую редакцию «романа о дьяволе» по обугленным листам; они же, женщины, конструировали и миф о нем, о загадках, окружающих его имя и творчество.

Сегодня, когда книги Булгакова открыто публикуются, романы экранизируются — и оказывается, что нет никакого проклятия «Мастера и Маргариты», вполне счастливо живет фильм, который еще десятилетие назад считали невозможным, — биографии пишутся, тем интереснее оглянуться назад на булгаковские «дьявольские» тексты и мифы вокруг его фигуры и увидеть, что он на самом деле хотел нам сказать.

Ведь биография Булгакова неразрывно связана с художественным текстом. Все, что он пишет, отражает события его жизни — но преломленные в сказочном, почти мифологическом ключе. Кажется, Булгаков не столько верил в то, что нас окружает мистика, сколько был уверен, что граница между фантастическим и реальным гораздо тоньше, чем кажется. Всю жизнь он писал об одном и том же: о проницаемости этой границы — между текстом и жизнью, между человеком и нечеловеком, между автором и персонажем. Словно сам, своей жизнью, отвечал на вопросы, которые продолжают задавать нам его тексты.

В 1924 году Булгаков опубликовал «Дьяволиаду» — повесть о мелком чиновнике Короткове, который теряет документы, а вместе с ними — личность, рассудок и в конце концов жизнь: он бросается с крыши. Бюрократическая машина работает у Булгакова как буквальная нечистая сила: подменяет людей, двоит начальника на двух близнецов, лишает имени. Кто ты без мандата? Никто. Нечисть.

Это может показаться сатирой на государственную машину, но для Булгакова одержимость документами — это часть биографии. В тот же период писатель яростно собирал удостоверения, справки, членские билеты. Павел Фокин в «Булгакове без глянца» перечисляет их на целую страницу: Всероссийский профессиональный союз работников просвещения (билет № 37846), Всероссийский профессиональный союз писателей (билет № 361), профсоюз работников полиграфического производства, Ленинградское общество драматических и музыкальных писателей, Всерабис, Всероскомдрам, Клуб Дома ученых, Московское отделение секции научных работников, Общество друзей воздушного флота СССР, удостоверение «Друг детей», Кружок друзей искусства и культуры, МОПР…

«Тщательная бумажка. Фактическая. Настоящая!» — кричит профессор Преображенский. «Дьяволиада» показывает, что для Булгакова мистика — это не свечи и пентаграммы, а сама структура реальности, в которой человека можно уничтожить, просто лишив имени на бумаге.

1917 год. Земская больница в Смоленской губернии. Молодой врач Михаил Булгаков делает прививку от дифтерии, начинается аллергическая реакция — распухает лицо, сыпь, невыносимый зуд, страшные боли. Чтобы уснуть, он применяет морфий, и так начинается зависимость — один из главных булгаковских сюжетов. Тася, первая жена, бегает по аптекам Вязьмы, потом Киева: «Бегала в шубе, в валенках, искала ему морфий». Пробует подменить морфий дистиллированной водой — «он этот шприц швырнул в меня… горящую лампу однажды бросил». У Булгакова был браунинг. Тася выкрала его, пока муж спал, отдала братьям: «Он несколько раз наставлял его на меня и на себя».

Двенадцать лет спустя, в 1930 году, зависимость давно позади, но темные дни наступают снова. Его пьесы запрещены, он голодает без работы и покупает револьвер. И желая напоследок испытать судьбу, пишет отчаянное письмо Правительству СССР — фактически Сталину. Через 20 дней — назавтра после похорон Маяковского — Сталин звонит и предлагает работу во МХАТе. После этого звонка писатель выбрасывает револьвер в пруд. Кажется, у Новодевичьего монастыря.

Два оружия, 12 лет между ними. Первое — браунинг в Киеве, который прячет жена. Второе — револьвер в Москве, который он топит сам. Но в обоих случаях Булгаков не позволил случайному выстрелу прервать свою судьбу.

В 1925 году Булгаков подряд пишет повести «Роковые яйца» и «Собачье сердце», и обе — о трансформации, которую невозможно контролировать.

В «Роковых яйцах» профессор Персиков открывает «красный луч», ускоряющий рост. Открытие попадает в руки невежд — и вместо кур из яиц вылупляются гигантские рептилии, которые ползут на Москву. Точное знание, переданное не тем людям, становится катастрофой. Булгаков-врач знает это на собственном опыте: он ведь сам был медиком, но в мире, где решения принимают Швондеры и Рокки, его знания не имели силы.

В «Собачьем сердце» — трансформация тела. Шарик становится Шариковым, собака — человеком, а потом обратно. Тело ненадежно, его можно переделать, перекроить, подменить. Самого Булгакова тело предавало дважды: сначала морфий менял сознание и разрушал плоть, потом нефросклероз медленно отобрал все — зрение, силы, речь, жизнь.

Булгаков ощущал себя двойником самого себя, проживал две жизни одновременно. Врач, ставший писателем. Белогвардеец, работающий в советском театре. Автор запрещенных пьес, служащий во МХАТе.

И в книгах его двойников немало. В «Дьяволиаде» начальник раздваивается на близнецов. В «Мастере и Маргарите» Коровьев — кривое зеркало, чье настоящее лицо мы видим только в последних строках. Варенуха подменен вампиром. Мастер — двойник автора, но с другим финалом. Иешуа — двойник Мастера, но в другом времени.

Но самый точный двойник — в неоконченном «Театральном романе», где Булгаков описал самого себя под именем Максудова: драматурга, затертого театральной машиной, доведенного до отчаяния и в первых же строках — уже мертвеца. Повествование ведется от лица покойника. А в реальной жизни Булгаков выходил на сцену МХАТа — играл судью в «Пиквикском клубе» в красной мантии и белом парике, и зал смеялся, и Качалов говорил, что он играет как профессиональный актер. Днем — персонаж чужого спектакля. Ночью — автор собственного романа. Он существовал одновременно в нескольких версиях себя — и, кажется, ни одну не считал окончательной.

В 1930 году Булгаков сжигает первую редакцию романа о дьяволе. Не метафорически — буквально, в печке. «Ночью М. А. сжег часть своего романа», — записывает Елена Булгакова. Через два года начал восстанавливать текст. А потом вписал сожжение в сам роман — так жест отчаяния стал сюжетным ходом. «Рукописи не горят» — не утешение, а автобиографический факт, превращенный в метафизический закон.

Но у этого пожара есть несколько странных параллелей в биографии писателя. В 1926 году после обыска ОГПУ изъяло у Булгакова дневники вместе с рукописью «Собачьего сердца». Через три года, после ходатайств Горького, дневники вернули, но оскорбленный Булгаков уничтожил их. Много десятилетий спустя оказалось, что, прежде чем вернуть автору тетради, в ОГПУ сделали из них выписки. Выписки уцелели. Формула из романа сбылась буквально — правда, сам писатель об этом так и не узнал.

И еще одна рифма. 23 января 1938 года Булгаков лежит, нездоровый, и диктует Елене Сергеевне главу из романа — пожар в квартире Берлиоза. Диктовка заканчивается во втором часу ночи. Елена Сергеевна идет на кухню. Домработница Маша сдергивает таз с керосинки, керосин вспыхивает. «Я закричала: „Миша!! “ Он, как был, в одной рубахе, босой, примчался и застал уже кухню в огне… стоя по щиколотки в воде, с обожженными руками и волосами, бросал на огонь все, что мог: одеяла, подушки и все выстиранное белье». Рукописи и правда не сгорели, а вот пожар пришел со свеженаписанных страниц прямо на писательскую кухню.

Центральный мотив жизни Булгакова — попытка договориться с силой, которая сильнее тебя. 28 марта 1930 года, после запрета на театральные постановки, Булгаков написал письмо Правительству СССР. Он просил выслать себя за границу. А если не выслать — назначить режиссером. А если не режиссером — статистом. А если и статистом нельзя — рабочим сцены.

Через 20 дней раздался звонок. На проводе был Сталин. «Он говорил глуховатым голосом, с явным грузинским акцентом и себя называл в третьем лице. „Сталин получил, Сталин прочел…“ — вспоминала Любовь Белозерская. — Потом, помолчав, добавил: „Что, может быть, вас, правда, отпустить за границу, мы вам очень надоели?“»

Булгаков попросил оставить его в России. Сталин предложил работу. Писателя не уничтожили и не освободили — определили во МХАТ режиссером-ассистентом. Не свет и не тьма. Покой. Та самая сделка, которую он потом опишет в романе, — только сначала она случилась в жизни, а уже потом перешла в текст.

Булгаков был убежден, что с властью можно договориться через слово. Мольер пытался — через театр, через комедии, адресованные королю. Булгаков написал о нем «Кабалу святош» — пьесу о драматурге, который борется с властью и проигрывает, — и прожил ту же судьбу. Его последней законченной пьесой стал «Батум» о молодом Сталине — отчаянная попытка вернуть расположение вождя.

Как писал биограф писателя Павел Фокин, этой пьесой бильярдист, всю жизнь просчитывавший каждый удар, решил сыграть в рулетку и поставил на зеро. Пьесу запретили. Телеграмма о запрете догнала его на станции Серпухов — Булгаков с женой уже ехали в творческую экспедицию в Грузию. Женщина крикнула в коридоре вагона: «Булгахтеру телеграмма!» Он только тихо поправил: «Это не булгахтеру, а Булгакову». Это стало крушением последних надежд; вскоре после этого началось резкое обострение болезни.

В жизни сделка не сработала. В романе — сработала. Мастер получил покой.

Булгаков — ночной писатель. Первая жена вспоминала: «В земстве писал ночами… в Киеве — вечерами, после приема. Во Владикавказе сказал: „С медициной покончено“. Там ему удавалось писать днем, а в Москве уже стал все время писать ночами». И еще: «Там, в Вязьме, по-моему, он и начал писать; писал только ночами… Я спросила: „Что ты пишешь? — Я не хочу тебе читать. Ты очень впечатлительная — скажешь, что я болен“».

«Я — арестант… Меня искусственно ослепили…» — записывала Елена Сергеевна. Днем он просил паспорт и получал отказ. Ночью диктовал роман. Днем ходил на заседания МХАТа. Ночами разговаривал с Воландом. Слепота оставалась метафорой, пока не стала диагнозом.

Последние месяцы жизни, ослепший, он диктовал правки к роману. Последний его текст буквально создавался в потемках. Всю свою творческую жизнь Булгаков прожил в темноте — и только умирая, напоследок попросил: «Свету!..» Зажгли все лампы. Он отходил при свете, как на театральных подмостках.

В 1907 году от нефросклероза умер отец Булгакова, Афанасий Иванович, профессор Киевской духовной академии. Михаилу было 16. Он стал врачом — и знал, что болезнь наследственная.

С 1932 года — с первого дня жизни с Еленой Сергеевной — он регулярно ее предупреждал, что смерть его будет мучительной, и даже называл год: 1939-й. «Когда мы с Мишей поняли, что не можем жить друг без друга, он очень серьезно вдруг прибавил: „Имей в виду, я буду очень тяжело умирать — дай мне клятву, что ты не отдашь меня в больницу, а я умру у тебя на руках“». Ей было 39, ему 40, он был здоров, весел, голубоглаз. Она рассмеялась. Он повторил: «Я говорю очень серьезно, поклянись». Она поклялась.

Когда настал 1939 год, Булгаков продолжал говорить о смерти в легком, шутливом тоне — вот, мол, последний год, последняя пьеса. Говорил за ужином с друзьями, «в свойственной ему блестящей манере, со светлым юмором, так что все привыкли к этому рассказу». Здоровье было проверено, анализы хорошие. Предсказание превратилось в домашнюю шутку.

15 августа 1939 года случился удар по капиллярным сосудам. В сентябре, на Невском, Булгаков почувствовал, что слепнет. Ленинградский профессор проверил глазное дно: «Ваше дело плохо». В Москве профессор Вовси хотел забрать его в Кремлевскую больницу. Булгаков отказался: «Я никуда не поеду от нее», — и напомнил о клятве. Вовси сказал Елене Сергеевне в передней: «Я не настаиваю, так как это вопрос трех дней».

Булгаков прожил еще полгода. Диктовал последние правки к роману. Одной из последних вставок стал эпизод с профессором Кузьминым, который сам заболевает нервным расстройством, — месть врачу, который объявил ему приговор при открытых дверях.

Свою смерть он предсказал за семь лет. Ошибся на несколько месяцев — умер 10 марта 1940-го, от той же болезни, что убила его отца. Но сделал то, чего не могут персонажи: переписал собственный финал. Прожил не три дня, а полгода — и успел закончить роман.

До начала 1950-х на могиле Булгакова на Новодевичьем кладбище не было ни креста, ни камня — лишь прямоугольник травы с незабудками и четыре грушевых дерева, посаженных Еленой Сергеевной по углам. В своих воспоминаниях она рассказывает невероятную историю о том, как годы спустя нашла, что поставить на его могилу.

Однажды, зайдя в мастерскую при кладбище, она увидела в глубокой яме среди обломков мрамора и старых памятников огромный черный ноздреватый камень. «А это что? — Да Голгофа. — Как Голгофа?»

Объяснили: на могиле Гоголя в Даниловском монастыре стояла Голгофа с крестом. Когда к гоголевскому юбилею 1952 года поставили новый памятник, старый камень за ненадобностью бросили в яму. Его привез когда-то Аксаков — специально, из Крыма, на лошадях. Морской гранит, твердый, как железо.

«Я покупаю», — не раздумывая сказала Елена Сергеевна. «Это можно, да как его поднять? — Делайте что угодно, я за все заплачу… Нужны будут мостки — делайте мостки. Нужны десять рабочих — пусть будут десять рабочих…»

Камень перевезли. Он глубоко ушел в землю над урной Булгакова. Стесанный верх без креста, со сбитой строкой из Евангелия — выглядел некрасиво. Тогда всю глыбу перевернули — основанием наружу. «Теперь разве что атомная война, — говорила Елена Сергеевна. — А так никакая бомба Мишу не достанет».