В XVI–XVII веках нидерландские художники писали странные портреты: непропорциональные черты лица, экспрессивная мимика, необычная одежда. Зачастую это были мало кому известные люди, а то и вовсе маргиналы. О том, почему великие мастера рисовали таких персонажей и кто может быть изображен на знаменитом полотне Вермеера, рассказывает арт-журналист, автор телеграм-канала Art Is New Sexy Мария Аборонова.
В девушке с полотна Вермеера, хранящегося в гаагской галерее Маурицхёйс, видят то старшую дочь художника, то служанку в его доме, а некоторые даже сивиллу из древнегреческих мифов. Одну из последних версий предложил британский искусствовед Эндрю Грэм-Диксон: он считает, Вермеер написал портрет Магдалены ван Рёйвен, единственной дочери Марии де Кнейт и Питера ван Рёйвена — главных покровителей Вермеера. Но, несмотря на множество гипотез, личность девушки остается неустановленной, а сам Маурицхёйс относит картину к жанру «трони» (tronie).
Трони на самом деле никто специально не выделял в отдельный жанр, как портрет, пейзаж или натюрморт. В Нидерландах раннего Нового времени этот термин встречается прежде всего в описях имущества и коллекций. Там могли быть записи вроде «две трони Рембрандта», «трони старика» или «трони в восточной одежде». Причем иногда даже применительно к изображению человека, личность которого была известна.
Само слово tronie означало лицо, голову, физиономию и могло иметь грубоватый оттенок, близкий к нашему слову «рожа».
Часто это были поясные или погрудные изображения крестьян, шутов, стариков либо идеализированных мифологических и исторических героев. Внимание в них сосредоточивалось на лице, костюме и освещении. Моделями могли служить реальные люди, но передать их индивидуальные черты было не главной задачей: художника скорее интересовали мимика, типаж и особенности внешности.
Один из истоков трони — рабочие этюды голов. Художнику исторической живописи постоянно нужны были лица: старик, плачущий человек, удивленный юноша, солдат в шлеме, бородатый апостол. Состоявшиеся мастера и их ученики работали с натурщиками, изучали мимику, возрастные особенности, эффекты освещения, костюмы.
Но такие изображения ценились как самостоятельные картины, они получили заметное развитие в 1620–1630-е годы в творчестве Рембрандта и Яна Ливенса. Это была по сути демонстрация мастерства художника: как он умеет написать морщинистую кожу и седую бороду, передать выражение удивления или радости.
Покупатель вполне мог захотеть картину просто потому, что на ней свет красиво падает на шелковый тюрбан.
Для молодых художников продажа небольших и недорогих трони, созданных под руководством мастера или самостоятельно, была хорошим способом выйти на рынок. Для опытных художников — это возможность экспериментировать без обязательств перед заказчиком, которому требовались узнаваемое сходство и передача социального статуса. При этом трони не обязательно писали бегло: степень проработки могла быть разной, от свободного этюда до тщательно законченной картины.
Вермеер, начав свою карьеру в середине 1650-х годов как мастер исторической живописи, создал известные нам трони уже сложившимся художником, писавшим преимущественно камерные сцены в изысканных домашних интерьерах. Его «Девушка с жемчужной сережкой», «Этюд молодой женщины» (известный также как «Девушка с вуалью») и «Девушка в красной шляпе» были самостоятельными произведениями, а не ученическими упражнениями или подготовительными этюдами для больших композиций. Они позволяли Вермееру сосредоточиться на том, что занимало его и в интерьерных сценах, — свете, фактуре ткани, выражении лица — а не изображать действие и окружающие предметы.
Исследователи допускают и практический расчет: небольшие трони могли помочь Вермееру привлечь покупателей, которым более дорогие работы были недоступны. Трони действительно часто стоили сравнительно недорого. На амстердамских аукционах 1597–1638 гг. большинство таких работ продавались за 3 гульдена или меньше. Однако цена зависела и от автора, и от качества работы. На одном из аукционов в 1696 году, уже после смерти Вермеера, за его «Молочницу» заплатили 175 гульденов, а за «трони в старинном костюме» — 36. Последней картиной мастера вполне могла быть «Девушка с жемчужной сережкой» или «Этюд молодой женщины», но точно мы, скорее всего, не узнаем.
В «Девушке с жемчужной сережкой» многое говорит в пользу того, что это трони: необычный головной убор, минимум повествовательных деталей, внимание к лицу и световым эффектам. При этом в ее образе Вермеер соединяет знакомое и фантазийное. Сине-желтый тюрбан придает девушке условно восточный облик: по улицам голландских городов в то время в таких головных уборах не ходили. А вот ее охристо-желтый жакет соответствует одежде, которую женщины носили около 1660 года.
Девушка изображена на фоне, который сегодня кажется сплошным черным, однако исследование показало, что изначально за спиной героини была зеленая занавеска. То же исследование обнаружило, что изначально были прорисованы ресницы. Лицо написано мягко, почти без видимых следов кисти, а знаменитая жемчужная сережка, как известно, создана всего несколькими мазками.
Название «Девушка с жемчужной сережкой» закрепилось за картиной в 1990-е. Прежде картину знали и как «Девушку в тюрбане».
Новое название подчеркнуло роль серьги как ключевой детали картины. Тем любопытнее споры о том, действительно ли на натурщице была такая крупная натуральная жемчужина.
Жемчужные серьги есть и на «Девушке в красной шляпе», и на «Этюде молодой женщины». Вермеер явно следовал моде своего времени на жемчужные украшения. Но натуральная жемчужина столь внушительного размера стоила бы целое состояние. Сегодня специалисты допускают, что серьга могла быть стеклянной — такие имитации продавали преимущественно венецианские стеклодувы. А может, Вермеер просто увеличил реальное украшение ради живописного эффекта, что вполне соответствует свободе обращения с деталями, характерной для трони.
Все вместе создает убедительное ощущение присутствия конкретного человека, но почти ничто не помогает нам установить, кто же это. И, возможно, эта неопределенность как раз делает «Девушку с жемчужной сережкой» такой притягательной. Героиня картины кажется достаточно живой, чтобы мы захотели узнать ее историю, и в то же время достаточно загадочной, чтобы продолжали строить догадки.
Все фото:
Mauritshuis
