Григорий Служитель. Экскурсовод

Рабочий день закончился, я закрыл кабинет и спустился этажом ниже, чтобы прогуляться через выставочные залы к выходу. В пятничный вечер в музее, как ни странно, безлюдно. Обыватель почему-то любит воспринимать искусство по утрам сразу после завтрака. У «Неизвестной» Крамского в окружении группки посетителей стоял молодой экскурсовод, парень в твидовом костюме, с бородкой клином и усиками, заостренными кверху. Должно быть, стажер. Я задержался.

— Смелее, друзья! Вы же учились в школе, это все-таки золотой фонд русской живописи. Или конфеты хоть раз покупали в подарок, не интересовались, кто изображен на коробке?

Экскурсанты молчали. Наконец, откликнулся застенчивый толстяк в футболке с волком на фоне полной луны.

— Это «Неизвестная» Крамского.

— Совершенно верно! Крамской Иван Николаевич, великий русский живописец и график. А как зовут изображенную?

— Так ведь она же неизвестная, — сказал толстяк. Послышались смешки. Экскурсовод хитро улыбнулся.

— Так, да не так. Видите ли, в названии скрыта тонкая ирония. Неизвестная была слишком хорошо известна своим современникам — это светская львица, хозяйка знаменитого литературного салона, первая красавица Санкт-Петербурга, баснословная богачка, владелица Таймырских пушных мануфактур и Луизианских хлопковых плантаций. В то же время щедрая благотворительница: на ее средства был построен военный госпиталь, где она самолично отплясывала с ранеными в Турецкой кампании задорную польку-катильон. Кстати, вот, присмотритесь, фасад того самого госпиталя на Невском виден за ее спиной. Она пожертвовала астрономическую сумму на строительство храма Спаса на крови. Между прочим, она запечатлена на известной фотографии вместе с государем Александром IIна паперти храма в день его освящения. И наконец, она была роковой сердцеедкой. У ее ног валялся и дряхлый развратник Дантес, и всесильный обер-прокурор Победоносцев, в ее будуаре Менделееву привиделась во сне таблица химических элементов, а граф Толстой проигрывал ей в трик-трак один за другим оригиналы своих рукописей. Имя ее, — экскурсовод навострил указательный палец и выдержал паузу, — баронесса Эмилия Людвиговна фон Карен. Кто-нибудь догадывается, прототипом какого литературного персонажа стала баронесса?

Молчание. Наконец ответила женщина с черными супрематическими бровями.

— Анна Каренина?

— Совершенно верно!

Я подошел к экскурсантам поближе и вдруг заметил среди них двух своих коллег: методиста Диму и специалистку по творчеству передвижников Надежду Викторовну. Я протиснулся к ним и тихо спросил:

— Это, вообще, что?

Выражение лица у Надежды Викторовны было сострадательно-брезгливое, а методист, наоборот, слушал с недоверчивым восторгом, словно какой-нибудь герой Савелия Крамарова.

— Да вот сами в шоке.

— А кто это?

— Без понятий. Наверное, мимо проходил.

— Что он несет, мама дорогая, — Дима приложил ладонь к щеке и по-бабьи закачал головой.

И вот она, — продолжал экскурсовод, — будущая Анна Каренина. Томный бархатный взгляд. И надменный, и задумчивый одновременно. В нем наивность еще неопытной аристократки будто спорит с усвоенным раз и навсегда сознанием своего статуса. Соболиная муфта намекает на богатства Таймырских мануфактур, белоснежный пух из цапли на шляпе — отсылает к хлопковым владениям в Луизиане. Изгиб черной ленты — образ неизбежности, надземной воли, без которой не упадет ни волос с головы, ни воробей с кровли.

— Вы давно за ним ходите? — прошептал я.

— Он уже полтора часа тут всем голову морочит, — сказал Дима.

— Но как морочит! Такой самонадеянной и вдохновенной ахинеи я еще не встречала ни разу в жизни. И ведь слушают. И ведь верят.

— Он тут такое заливал.

— Что, например?

— Например, что царь Иван Васильевич убил своего сына на дуэли. То есть буквально. Они посохами схлестнулись.

— А эти что?

— А что эти, уши развесили, кивают с серьезными лицами. Причем он, знаешь, какие-то фрагменты так интерпретирует, как будто и правда МГУ закончил. Например, спросил у них, в какой детали, как вам кажется, Репин выразил безумие царя? Ну все такие — в глазах, там, в кровавой ране. А он: знаете, а мне кажется, в складке на ковре. Вот образ умопомрачения.

— Да где-нибудь на «Арзамасе» у Доронченкова подслушал.

— Не похоже. Думаю, сам.

— Талантливый черт.

— Ага.

— Или. Оказывается, Левитан — это прозвище, потому что он умел левитировать. И вообще, «Над вечным покоем» он рисовал во время полетов на дельтаплане. И для русской авиации он сделал больше, чем для живописи. Поэтому и самолет впоследствии назвали АН. То есть ЛевитАН.

— Друзья! Да, вы. Простите, ради бога, я вам тут не мешаю? Пожалуйста, если вам неинтересно, поговорите в сторонке. То, чем я занимаюсь, — это тяжелый труд. Простите еще раз… ну вот… сбился.

— Ишь ты. Тяжелый труд.

Я не выдержал.

— Послушайте, как вы можете всю эту галиматью терпеть? Он же вам врет!

Экскурсанты обернулись на меня.

— Это же смешно! Как вы можете ему доверять? Он несет полную чушь. Вы же не дети малые. Молодой человек, вы прошли профессиональную аттестацию? У вас есть лицензия? Ученая степень? Кто его вообще сюда пустил? — я оглянулся на смотрительницу, которая спала в позе Кутузова на совете в Филях.

Экскурсовод по-муравьиному мусолил концы усиков. Все молчали. Только еле слышно похрапывала в своем углу смотрительница.

— А вы что, действительно думаете, мы не понимаем, что он все это сочиняет на ходу? — вдруг сказала дама с седым ежиком на голове.

— В смысле?

— В смысле. Мы все прекрасно знаем, что это неправда.

— Как это?

— Ну как, — вступил мужик в футболке с волком. — Это ведь гораздо интереснее правды.

— То, что он вас обманывает, вам интереснее?

— Нет. Мы же знаем, что он все сочиняет, но он это делает так, что мы ему доверяем. Какой же в этом обман?

— Ага. А большинство ваших экскурсоводов так говорят правду, словно врут. Им не веришь.

— Не веришь. Так и есть.

— Подождите. Вы приходите в музей: ассоциации, работа фантазии, личный эстетический опыт — это все очень важно, но вам сначала нужно получить достоверные сведения о картине, о ее форме и содержании. Как вы можете понять то, что вы видите перед собой, если все факты извращены.

— Мы эти факты, дружище, и без вас можем получить, сидя дома. В интернете. Если он работает.

Я стал выходить из себя.

— Но он же говорит неправду!

— Да что ты заладил, правда — неправда, — вдруг вклинился крепкий мужик в камуфляже. — Мы ходим за Александром по всем музеям. У нас даже общий чат есть в Телеграме.

— И в Максе тоже есть, — добавили супрематические брови.

— Мы уже были в «Пушкинском», — вступила тонкая женщина в косынке. — Мы были в Музее русской иконы, мы ездили все вместе в «Эрмитаж». В следующем месяце, живы будем, поедем в Нижний Новгород. И вы знаете, ведь Александр — очень интересный искусствовед, личность, в нем есть искра Божья. Ведь правда, друзья?

Экскурсанты заголосили.

— Есть. А как еще это назвать? Это искра. Дар. Сама жизнь.

— Если позволите, коллеги, мы продолжим экскурсию. У нас еще Серов остался на десерт, — сказал Александр.

Дима пихнул меня в бок.

— Ну чего, охрану вызываем?

— Нет, не надо охрану.

— До закрытия музея полчаса, — вдруг проснулась в углу смотрительница.

Группа медленно уменьшалась в анфиладе залов. Я проводил их взглядом и направился к выходу. Время фейков, самозванства, нулевой компетенции, время, когда сам негласный договор между профессионалом и обывателем обратился в труху. Всё так. Но было что-то еще. Что-то, в чем я не мог себе не признаться. Я, кандидат искусствоведческих наук, профессор Европейского университета, автор двух монографий, обширного научного труда об истоках русского модернизма. Я, ведущий популярного подкаста, куратор шести выставок, я слушал этого проходимца, и, зная, какую несусветную пургу он несет, я доверился ему больше, чем собственным знаниям, многократно подтвержденным и доказанным. Что это, свобода интерпретации? Шутка профана? Легковерие плебса? Убедительность демагога? Я не знаю.