Красота исканий: бесконечный путь Николая Гумилева

Николай Гумилев родился 15 (по старому стилю 3) апреля 1886 года в Кронштадте. Он был болезненным ребенком, его мучили ежедневные головные боли, он не переносил шума, резких запахов, громких голосов; родители, выходя с ним на улицу, закладывали ему в уши вату. Говорил плохо — была нарушена артикуляция. И при этом — чрезмерно самолюбив: в 7 лет, рассказывают родственники, упал в обморок оттого, что кто-то из детей его обошел наперегонки.

При нем директором в царскосельской Николаевской гимназии был Иннокентий Анненский, один из самых значительных поэтов начала века. Он стал для Гумилева главным учителем и защитником: когда Николая в очередной раз собирались отчислять за неуспеваемость, именно Анненский, по легенде, произнес на педсовете: «Все это правда, но ведь он пишет стихи».

Учиться Николай действительно не любил и не умел, еле окончил гимназию и аттестат зрелости получил в 1906 году, в 20 лет, когда его ровесники уже оканчивали университет. В этом аттестате стояла единственная пятерка — по логике. Все остальное — тройки, двойки, вытянутые на переэкзаменовках.

Первую книгу — «Путь конквистадоров» — Гумилев издал еще гимназистом, в 1905 году, на средства родителей. На нее откликнулся Валерий Брюсов, к тому времени уже мэтр, в журнале «Весы»: рецензия была холодноватая, почти отчитывающая — автору указывали на подражательность, на неточные рифмы, на неумение владеть формой, — но заканчивалась великодушно: «Предположим, что она только „путь“ нового конквистадора и что его победы и завоевания — впереди».

С этой фразы началась переписка с Брюсовым и многолетнее брюсовское покровительство: еще один учитель, на этот раз по части литературных связей и ремесленной школы, — отдельно от Анненского, по другой линии.

Анненский откликнулся на следующую книгу — «Романтические цветы», вышедшую в Париже в 1908 году с посвящением Анне Горенко. Он назвал ее «зеленой книжкой» — по цвету обложки — и написал фразу, которую с тех пор цитируют как эпиграф ко всему Гумилеву: «Зеленая книжка отразила не только искание красоты, но и красоту исканий. Это много». И тут же: «Н. Гумилев умеет смотреть, если захочет, и говорить о том, что видит, если видение красиво».

В 1906 году Гумилев уехал в Сорбонну — слушать лекции по французской литературе, скупать книги, мучиться безденежьем, издавать журнал «Сириус» (два номера, считай, для себя одного), переписываться с Брюсовым и безнадежно добиваться Ани Горенко, еще не ставшей Ахматовой.

Аня жила в Царском Селе. Гумилев возвращался из Парижа дважды — и оба раза из-за нее. В конце концов, в апреле 1910 года, после того, как поэт несколько раз делал ей предложение и, получая отказы, пытался покончить с собой, Анна согласилась. Венчались под Киевом, в тот же год уехали в свадебное путешествие в Париж.

А уже осенью Гумилев отправился в Абиссинию — один. И Ахматовой, и окружающими это воспринималось как довольно странный жест: молодой муж через несколько месяцев после свадьбы бросает жену и уезжает охотиться на леопардов в Харэр.

Африкой Гумилев заболел еще гимназистом. В девяностые–нулевые годы Абиссиния для русского мальчика была не экзотикой вообще, а вполне конкретной точкой на карте: единственная африканская страна, отбившаяся от европейской колонизации, православная, с собственным императором, с которым у России складывались теплые отношения.

Самое известное стихотворение Гумилева «Жираф» с его «…далеко, далеко, на озере Чад / Изысканный бродит жираф» было написано в 1907 году — за год до первого настоящего путешествия в Африку. Другой текст из школьного учебника, «Капитаны», где «Меж базальтовых скал и жемчужных / Шелестят паруса кораблей», — в 1909-м, между первой и второй поездкой.

Озеро Чад, изысканный жираф, шелестящие паруса — все это сначала было сочинено в Царском Селе по французским книжкам и географическим атласам, и только потом он поехал проверять, есть ли оно на самом деле. Еще до того, как увидел свою Африку, Гумилев уже несколько лет жил в ней, не выходя из Царского Села.

Всего поездок было четыре. Первая — сентиментальная, почти бегство; вторая и третья, 1909 и 1910–1911 годов, — уже всерьез, с проникновением вглубь Абиссинии, с караванами, охотой, лихорадкой, с тем самым восьмидневным походом из Харрара «сквозь Черчерские дикие горы».

А последняя, 1913 года, была уже настоящей научной экспедицией: Академия наук выдала Гумилеву мандат на сбор коллекции для Музея антропологии и этнографии. Теперь он отвечал не только за себя: за помощника (племянника, 17-летнего Николая Сверчкова), за снаряжение, маршрут, деньги, проводников, носильщиков, мулов.

Поэт оказался неожиданно методичным начальником экспедиции — из той поездки он привез в Петербург 107 этнографических предметов, 242 стеклянных негатива и четыре картины эфиопских художников. Все это и сейчас хранится в Кунсткамере; пластины с изображениями Тафари Мэконнына — одни из самых ранних сохранившихся снимков будущего императора Хайле Селассие — лежат там же, в музейных шкафах на Университетской набережной.

5 августа 1914 года на Царскосельском вокзале, перед самой отправкой на фронт, Гумилев — уже в военной форме — и Ахматова встретили Александра Блока и втроем пообедали. По воспоминаниям Ахматовой, когда Блок ушел, Гумилев сказал: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев». И добавил: «Мне-то можно».

Он пошел добровольцем — человек, не пригодный для военной службы, освобожденный по косоглазию (он добился переосвидетельствования и разрешения стрелять с левого плеча, по семейной легенде — за взятку). Записался в лейб-гвардии Уланский полк, служил разведчиком, получил два Георгиевских креста — 4-й степени за ночную разведку 1914 года и 3-й степени за боевую операцию в 1915-м. Был произведен в прапорщики.

В окопах работал над «Записками кавалериста» — короткими, сухими, почти без литературного жеста репортажами, и сочинял стихи — доказав, что поэзия и мужество могут существовать вместе. В своем главном сборнике «Огненный столп», опубликованном в 1921 году за несколько месяцев до расстрела, он оглядывается на эти годы как из другой жизни:

Еще до войны, в 1911-м, Гумилев с Сергеем Городецким основали «Цех поэтов» — кружок, который через год породил акмеизм. В «Цех» входили Ахматова, Мандельштам, Нарбут, Зенкевич, Кузьмина-Караваева (будущая мать Мария). «Цех» — отсылка к традиции средневековых ремесленных объединений. Для акмеистов поэзия — это ремесло, стихотворение — «вещь», сделанная по определенным законам, и этим законам можно научить.

Первый «Цех» просуществовал до 1914 года и с началом войны распался: Гумилев уехал на фронт, остальные разошлись по своим занятиям. Второй, собранный в 1916 году уже без него, получился вялым. Вернувшись в 1920 году с войны и прижившись в голодном Петрограде, Гумилев поднял «Цех» в третий раз.

Вокруг него теперь была не компания ровесников, а ученики: Георгий Иванов, Георгий Адамович, Николай Оцуп, Ирина Одоевцева, Всеволод Рождественский, Николай Тихонов. Большинство после смерти учителя оказались в эмиграции и составили костяк «парижской ноты» — одной из главных школ русского зарубежья. Виктор Шкловский, который Гумилева недолюбливал, писал о нем:

«У этого человека была воля, он гипнотизировал себя. Вокруг него водилась молодежь. Я не люблю его школу, но знаю, что он умел по-своему растить людей. Он запрещал своим ученикам писать про весну, говоря, что нет такого времени года. <…> Гумилев организовывал стихотворцев. Он делал из плохих поэтов неплохих».

Шкловский традиционно недобр, и все же ученики Гумилева стали настоящими поэтами. Он был тем редким типом учителя, который умеет работать не с талантом, а с ремеслом, — и именно на этом построил свою школу.

К 1921 году Гумилев — председатель Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов (вместо Блока), руководитель возрожденного третьего «Цеха», лектор в Доме искусств и Доме литераторов. Его ученики ходят за ним стаей. Он пишет почти ежедневно. В августе 1921 года выходит «Огненный столп» — книга, которую он сам считал главной и в которой наконец по-настоящему прозвучал его голос: «Заблудившийся трамвай», «Слово», «Память», «Мои читатели», «Шестое чувство».

«Я хочу, чтобы не только мои стихи, но и моя жизнь была произведением искусства», — сказал он незадолго до смерти Ирине Одоевцевой. Одно из самых известных стихотворений сборника, «Мои читатели», — это почти завещание. Он перечисляет своих читателей — не филологов, не барышень, а матросов, офицеров, людей, которым стихи нужны, чтобы жить или чтобы умереть правильно:

Август 1921 года — двойная смерть русской литературы. 7-го умер Блок — фактически от болезни, а в сущности от того, что Ходасевич позже назовет «смертью от отсутствия воздуха». 3 августа арестовали Гумилева — по так называемому Делу Таганцева, сфабрикованному ЧК против никогда не существовавшей «петроградской боевой организации». 26 августа (по другим данным — в ночь на 25-е) его расстреляли в окрестностях Петрограда, вероятно, в Ковалевском лесу. Место до сих пор точно не установлено. Ему было 35 лет.