Вкусная сила

Примерно два часа на скоростном поезде от Парижа до Лиона. Почти столько же добираться из Женевы. Придется тащиться, если вам захочется поесть суп с трюфелями по рецепту званого обеда президента Франции Валери Жискар д’Эстена в трехзвездочном ресторане Поля Бокюза. Чтобы не было сомнений, на каждом горшочке, покрытом шапочкой из слое­ного теста, изображены французский флаг, дата и надпись, удостоверяющая: именно такой суп подавали в Елисейском дворце в 1975 году.

Суп как суп. Ничего особенного. Кроме цены в 75 евро. Стоит ли платить столько за возможность попробовать данную политическую гастрономию? Или все же это маркетинговая уловка, на которую 50 лет день за днем покупаются тысячи стремящихся прикоснуться к чужой славе «гурманов». Вам решать. Одно несомненно — налицо еще одно бытовое подтверждение исторической связи политики и гастрономии.

Связей таких полно. Во-первых, с глубокой древности дорогие лакомства были одним из атрибутов власти. А употребление некоторых становилось уделом лишь монарших особ. Их, кстати, в ряде продуктов даже ограничивали. Не по статусу. Во-вторых, роль борьбы за обладание солью, перцем и пряностями в формировании современной цивилизации трудно переоценить. В-третьих, с появлением национальных государств некоторые блюда превратились в общепринятые символы родины. Пицца, паста… Можете продолжить дальше. В-четвертых, про­дукты стали экономическим инструментом в политической борьбе. Зерновая блокада Англии, Бостонское чаепитие… В наши дни некоторые продукты типа упомянутых трюфелей или пармезана из средств забивания вкуса несвежего мяса стали символами санкций. И т. д., и т. п.

***

В политологии стало модным понятие «мягкая сила». Когда культурные, научные и прочие достижения наций используются для формирования позитивного образа страны, повышения ее роли в мире и даже для влияния на жителей других стран.

Гении политики давно поняли важность гастрономии. Первым в более-менее близкие нам времена отличился Наполеон. С него много чего начиналось. И заканчивалось. Мы, русские, до сих пор помним. В 1804 году он профинансировал Талейрану по­купку поместья для дипломатических обедов. Великий пройдоха незамедлительно пригласил блестящего повара Карема, слухи о мастерстве которого проникли во все европейские столицы. Накопивший опыт Карем «поймает свою звезду» совсем скоро — во время Венского конгресса 1814−15 годов. Обеды у Талейрана в столице Австрии становились настоящими событиями. Представители стран-участниц ждали трапезы с нетерпением и порой, не отходя от стола, решали вопросы будущего Европы на следующие десятилетия.

Карем по приглашению Александра I потом поедет в Петербург. В результате этой миссии он изменит старый французский гастроэтикет и будет, как старые русские, подавать блюда для каждого едока, а не выкладывать их на общий стол. Мы же, в свою очередь, для чего-то переняли французскую манеру. Из данной практики обмена напрашивается теоретическое обобщение: на Западе мы часто берем то, что им уже не нужно. Вывод идеологически верный, но гастрономически вредный.

Смысл процессу конвергенции придал другой великий французский повар — Эскофье. Возможно, он первый, кто так четко осмыслил гастрономию как важную часть политики, заявив: «Искусство кулинарии является, пожалуй, одной из самых полезных форм дипломатии». Именно благодаря Эскофье французская кухня наряду с языком стала универсальным инструментом международных отношений в XIX — начале XX века.

В наши дни Франция со своей оригинальной кухней и языком из дипломатии почти ушла. Хотя умение сочетать гастрономические удовольствия и дела у дипломатов остались. Великий Генри Киссинджер практиковал длительные застольные беседы, способствующие установлению личных связей и укреп­лению доверия. Даже будучи совсем пожилым, приезжая в Москву, он регулярно ужинал вечерами, окруженный политиками и экспертами. Особенно ему нравилась пожарская котлета из «Кафе Пушкинъ».

***

С началом эры избирательных кампаний еда стала одним из эффективных приемов мобилизации избирателей. В Новой Англии существовала традиция приготовления различных общих блюд для привлечения граждан на свою сторону. Случались и ка­зусы. Во время президентских выборов 1860 года демократы, работавшие на Стивена Дугласа, устроили на Манхэттене карнавал и жарку быков, привлекшую более 30 000 человек. К сожалению организаторов, еды на всех не хватило, и Дуглас проиграл Авра­аму Линкольну.

В конце концов подкуп едой в главной демократии мира запретили. Но еда из электоральных практик не исчезла. Появился «выборный пирог» (или «выборный торт»), который американские хозяйки готовили, чтобы отметить день выборов. Потом пришли феминистки. И все испортили. По их мнению, такой пирог символизирует неравноправие: одних изби­рают управлять, а другие вынуждены их обслуживать. Говорят, в некоторых штатах совместное поедание пирогов начинает появляться вновь, как некий ритуал.

Еду использовали и для рекламы. Трумен жарил стейки, Эйзенхауэр пил колу, Байден ел мороженое. Для гуманизации образа. Пиарщики пони­мали: политик, развязавший войну, не должен на людях жарить мясо. Лучше компенсировать воинственность чем-то мягким и сладким. Все это прямо сигнализировало и символизировало — мы исполь­зуем простую пищу, потому что мы такие же, как вы, простые люди. Трамп пошел дальше. Он появляется в McDonald’s и пьет колу, заявляя о поддержке американских товаров.

В России и в странах бывшего СССР cвязь еды с государством, идеологией и политическим языком очевидна. В начале, конечно, на ум приходит сам Владимир Ильич с его «кухаркой, способной управлять государством». В конце большого советского эксперимента вспоминается уже Джаба Иосе­лиани с бессмертной фразой «Демократия — это вам не лобио кушать».

***

Пока президенты и депутаты демонстрируют простому народу свои способности к поеданию пиццы и прожарке «медиум-велл», куда более сильные игроки используют гастрономию для геополитической борьбы.

Появление в Москве первого McDonald’s в 1990 году нужно было не для того, чтобы просто покормить русских и заработать американцам, а наглядно продемонстрировать три символических посыла: а) закончилась холодная война; б) СССР движется в сторону рыночной экономики; в) американский образ жизни обладает несомненными вкусными преимуществами. В том же году на прилавках появился самый главный гастрополитический бренд конца века — «ножки Буша». Посылы были все те же.

Эта еда быстро стала для россиян маркером катастрофы страны, символом превосходства чужой системы. Не осознав изменения настроений, Горбачев, снявшись в оскорбившей граждан рекламе Pizza Hut, лишь усугубил горечь поражения, лишний раз подтвердив — масло для народа имеет значение не меньшее, чем пушки.

Обострение конкуренции в начале XXI века потребовало нового креатива. Став госсекретарем, Хиллари Клинтон назвала гастродипломатию «одним из старейших дипломатических инструментов международного сообщества» и запустила программу Дипломатического кулинарного партнерства США. Вслед за американцами похожие программы запустили и другие. Французы и корейцы, тайцы и итальянцы поддерживают проекты, связанные с гастрономическими культурами своих стран, справедливо полагая, что подобная активность рано или поздно принесет свои плоды.

Продукты то там, то сям становятся символами национальной идентичности и политических ценностей, стимулируя чувства национального единства и превосходства. Такая идеологическая работа требует не только красивой картинки, но и серьезного обоснования. Поэтому время от времени появляется популярная историческая литература о том, как нации создавались и побеждали благодаря тем или иным продуктам. Например, в книге Бена Роджерса «Beef and Liberty: Roast Beef, John Bull and the English Nation» показано, как в противопоставлении французским лягушкам и луковым супам, ассоциировавшимся с бедностью и деспотизмом, ростбиф превратился в символ английской свободы и процветания XVIII века.

***

Но речь идет не только о прошлом. В книге Уоррена Беласко «Еда, которая приходит. История будущего еды» показывается, что человечество зависит от того, как мы будем питаться, от культуры потребления еды и от страхов по поводу непредсказуемой кулинарии будущего. Футурология о еде в не меньшей мере отражает политические ожидания и страхи, чем грезы о нулевом углеродном следе. Изобилие наших дней рискует смениться продовольственными кризисами и экологическими катастрофами. Беласко утверж­дает: споры о будущем еды — всегда споры, стимулирующие политические противоречия.

Усиливают риски нарастающие геополитические конфликты и противоречия. Они стимулируют нации заниматься не изысканными блюдами-брен­дами, а базовой «продовольственной безопасностью». Вполне логично. Ведь в прошлом множество больших и малых войн заканчивались не из-за неудач и тактических ошибок на поле боя, а из-за неспособности обеспечить войска достаточным количеством провианта. Недаром военные так любят фразу, приписываемую Наполеону: «Армия марширует на своем желудке».

***

Нам предстоят удивительные политические открытия относительно еды. Вот недавно некие голландские политологи, исследовавшие данные из 108 стран, вроде нашли зависимости культурных и политических установок от переносимости лактозы. То ли еще будет, когда к этим исследователям прибавится мощь искусственного интеллекта. У него ведь нет пристрастия к разным вкусам…

А пока все же «мягкая сила» гастрономии, к счастью, не переходит на военный режим, не отдается на откуп ученым и продолжает работать по-ста­рому. Это мы осознаем каждый день, наблюдая рекламу, заходя в супермаркет или ужиная в ресторане. Или по другим каналам. Мне, например, каждый месяц на электронную почту приходят сообщения из ресторана Бокюза с приглашениями отведать суп из Елисейского дворца. Такая вот она, политическая вкусная сила у невкусного супа.