Игра на повышение

Сергей Минаев: Ты в интервью говорил, что в детстве приходилось часто переезжать. Ты же в Польше родился?

Алексей Гуськов: В одном сериале моему герою задают вопрос: «Где твой дом?» А он отвечает: «Там, где я сумку бросил». Так и у меня. Куда отца — воен­ного — переводили, там и я был. Да, я родился в Польше, где тогда размещалась Северная группа войск. Когда отец погиб, я оказался в Киеве. Но семья была разбросана по всей стране: одни бабушка с дедушкой на Севере, в Архангельске, другие — на Урале. Вот мальчик и катался туда-сюда, пока мама получала новое образование, потому что жена воен­ного в советское время — это прежде всего домо­хозяйка.

В 17 лет я сел на поезд и отправился в Москву. Приехал, как оказалось, в последний день приема документов. Вышел из Киевского вокзала, увидел, что это синяя ветка метро, и поехал подавать документы по прямой — на «Бауманскую», в Московское высшее техническое училище имени Н. Э. Баумана.

Пять лет ты там отучился?

Да, на машиностроительном факультете.

И вдруг ты уходишь из Бауманки учиться в Школу-студию МХАТ. Это вот как, объясни?

А это не вдруг. Не внезапно и не не­ожиданно. Еще на втором курсе… Ну вот представь себе театральную Москву в 1977 году.

То есть ты уже на первых курсах театралом был?

Да, но как Лариосик булгаковский (персонаж «Белой гвардии». — Прим. ЧТИВА) — ничего не знал, естественно. «Мастер и Маргарита» на Таганке. Представ­ляешь? Билетов нет. Конная полиция театр тогда оцепила. Или у Эфроса на Малой Бронной шла «Женитьба» или «Дон Жуан». И опять — внутрь попасть можно только каким-то путем непонятным.

Ты можешь объяснить, почему так проис­ходило?

Не обязательно быть семи пядей во лбу. Действительно, у нас была самая читаю­щая нация и совершенно другое образование. Не пойти, не посмотреть что-то у Любимова на Таганке или новую постановку у Эфроса — невозможно. Я киевский мещанин, ничего не знающий, попал под обаяние московских ребят, которые, к слову, жили у нас в общежитии.

А почему они с вами жили?

Потому что было такое братство. Вместе учились и жили, а вечером разгружали декорации и получали за это контрамарки. Мне ко второму курсу стали очень нравиться московские барышни. И надо же было их обаять, как-то им по ушам «поездить», рассказать — что я смотрел, то-се.

Курсе на третьем я попал в СТЭМ — Студенческий театр миниатюр. Пошел туда за девочкой, в которую был влюблен. В нашем СТЭМе подрабатывал профессиональный артист из Московского драматического театра имени Станиславского, мы напросились к нему на репетицию «Вассы Железновой» (пьеса Максима Горького. — Прим. ЧТИВА).

Дальше я стал ходить на спектакли, васильевские в основном (Анатолий Васильев, режиссер Московского драматиче­ского театра имени К. С. Станиславского, а позже — Московского Театра на Таганке. — Прим. ЧТИВА). Сейчас я понимаю, что видел тогда высочайшие образцы русского театрального искусства. Высочайшие! «Взрослая дочь молодого человека», «Серсо» — это что-то невероятное, такое уже повторить никто не сможет.

Ты оказался в Школе-студии при МХАТ­е. Это же совсем другая тусовка — боге­ма, модные молодые люди.

Тяжело было невероятно. Мне поначалу не хватало пищи для серого вещества. Поэтому я решал задачи из «Кванта» (советский, а затем и российский научно-популярный физико-математический журнал. — Прим. ЧТИВА) и общался со своими друзьями по Бауманке. Мне было очень сложно войти в непонятный театральный мир, особенно на первом и втором курсах. Не знаю, как меня не выгнали тогда. Потому что изображать кошечек и собачек — я не для этого в театральный пришел. Но когда по­явился «текст», все встало на свои места.

Я когда преподавал на курсе у Констан­тина Аркадьевича Райкина в Школе-студии, к нам пришел парень — как я когда-то — третий-четвертый курс Бауманского университета. Я говорю: «Кость, возьми его! Я такой же пришел! Он сейчас хуже всех, а станет — лучше». Это другая природа, другая структура…

Какая у тебя первая роль была?

Сатин из «На дне». Ставил Евгений Александрович Евстигнеев — мой мастер. Но, помню, роль эту я сильно валил.

Почему?

Я помню ужас перед первым прогоном, потому что я знал слова, знал куда ходить, как повернуться, но…

Ты не понимал, о чем это?

Да. Ни черта не понимал! Евгений Александрович меня тогда тормознул, усадил рядом с собой и говорит: «Ну, про что будем играть?» Я молчу. Он мне: «Тебя обижали когда-нибудь в жизни?» Я ему: «Да, конечно!» А он: «Нет-нет-нет. Я не про эту обиду говорю… Скажи, тебя обижали так, что ты не мог из-за этого спать?» И вот тут у меня внутри что-то произошло, я вспомнил кое-какие вещи, что со мной в жизни случались… Евгений Александрович увидел мое лицо и такой: «Все-все-все… А персонажа твоего обидели сразу и на всю жизнь. А с обидой жить нельзя. Иди — разбирайся как жить!» После нашего разговора я сыграл блестяще! На мою ра­боту вышла рецензия в журнале «Театр», где сравнивали нашу постановку и ту, где Сатина в «Современнике» играл сам Евге­ний Александрович.

А в кино, что ты первое сыграл?

Снялся в «Личном деле судьи Ивановой». Затем был фильм «Плюмбум, или Опасная игра» Вадима Абдрашитова. Я играю там учителя. А дальше начинается перестройка. И все уходит в никуда. Мне тогда было около 30 лет.

Прямо взлет должен быть.

Конечно! А все скукоживается. Появ­ляется кооперативное кино, какая-то другая хрень. Сериалов — нет, полного метра — нет, ничего нет.

В 1990-е что ты делаешь, на что живешь?

Меня, если так можно сказать, спасло мое первое образование. После Бауманки у тебя пропа­дает чувство страха перед чем-то новым. Ситуация изменилась? Значит, ее надо понять и себя как-то к ней приложить и применить. Отсюда и «Незнайка на Луне» (мульт­сериал, который выходил с 1997 по 1999 год. — Прим. ЧТИВА), где я продюсер…

То есть ты мог легко в бизнес тогда уйти?

Легко.

Но ты почему-то не пошел.

Не получилось. Я пробовал, но все закончилось нехорошо. Есть такое слово в русском языке — «кидалово». Бизнес — это тоже про таланты определенного рода, но вот степень циничности там совершенно другая.

Я сейчас постараюсь аккуратно зайти на одну тему. Мы недавно готовили выпуск про Шерон Тейт. Она снималась в том числе в «Долине кукол» — фильме про то, как три женщины приехали в Голливуд. Одна вышла за продюсера, вторая… Ничего не напоминает? Это же «Москва слезам не верит». Вопрос: в советских сценариях часто пытались адаптировать западное кино, многое заимствовали?

Нет. Наши сценаристы и режиссеры сами отлично «читали» время и жизнь. Вспомни «Чистое небо» Чухрая (по сюжету, заслуги бежавшего из плена советского летчика признали лишь после смерти Иосифа Сталина. — Прим. ЧТИВА)! «Ирония судьбы…», «Служебный роман» — сценарии к своим лучшим фильмам Рязанов написал вместе с Эмилем Брагинским. Это то, что вся страна смотрит до сих пор.

Когда пытаются переснимать эти фильмы, получаются гнусные и глупые пародии… Другой пример — «Экипаж» Александра Митты, фильм-катастрофа. Он тоже наш во всем!

Какой-то цензор советский сказал, что был абсолютно не прав, допуская до экрана только лучшие, гуманистические иностранные фильмы, что если бы он не запрещал ничего, то через полгода люди сами разобрались бы и поняли, какое количество дерьма снимают за границей.

Ты видел в работе легендарных советских актеров — Янковского, Абдулова, Миронова. С кем-то из них общался, наверное, даже работал. Их подход сильно отличается от того, что ты сейчас видишь на площадке? Наверняка чувствуется катастрофическая интеллектуальная разница.

Огромное количество артистов молодых работают в той же системе координат. Думаю, что все зависит от человека и от мастера, который его учил.

Я часто говорю, что текст не нужно учить, его нужно разбирать, чтобы понимать, про что ты будешь играть или хотя бы попытаться сообразить, про что написал автор. Это дело актера. Наша обязанность. Она прописана в договоре.

У меня была одна история в фильме, за которую наша съемочная команда потом получила «Давид ди Донателло» (приз Национальной киноакадемии Италии, его часто называют итальянским «Оскаром». — Прим. ЧТИВА). Вызывают нас с коллегой, дают по сценарию — толстенький такой, листов на 300 — полный метр. И тут я вижу, что в нем даже вырезанные сцены оставили. Я спрашиваю: «А зачем вы их оставили?» Мне отвечают: «Ну, чтобы вы знали, что предполагалось и почему вот так вот дальше…» — «Ага, — говорю. — Понял». — «Все устраивает? — спрашивают. — Если да, то давайте подпишем договор». Подписали. Потом пришли на площадку, начались съемки. И тут мой коллега говорит: «Тут у нас для этого диалога слишком маленькая проходка. Я часть слов пропущу, они — лишние. И без них все понятно». Знакомо?

Очень.

Тут же к нему подлетает помощник режиссера: «Вы договор подписали? Да? Вы обязаны эти слова проговорить. Если отказываетесь, то я начинаю вас штрафовать».

Я всегда перед съемками всем звоню: и режиссеру, и сценаристу — тебе, например, и спрашиваю дозволения что-то изменить. Потому что ты это писал, чего-то ты думал, как-то там по-своему хотел. А я не могу играть не по правилам. Это называется «профессиональная гигиена».

Я не считал специально, но думаю, что ты один из самых снимаемых, если не самый снимаемый российский актер в Европе.

Не знаю, я тоже не считал.

В чем разница в подходе, ну помимо более жесткого контракта?

Да почти никакой. Продюсер сидит такой же красный, потому что смену надо заканчивать, а режиссер закончить никак не может и продолжает снимать. Дальше монтаж — режиссер сдает фильм, а продюсер начинает из него куски целые вырезать. И вот они сидят — бо­даются. Помню, что самая длинная смена у меня была в Италии. Она длилась 23 часа 38 минут.

Как это возможно?

Я не знаю. Я подошел к коллегам и спросил: «Скажите, а у вас есть профсоюз? Нет, у меня-то все нормально. Мне просто интересно». Они отвечают: «Нет, Алексей, нам просто нравится то, что мы делаем. Это первое. Второе — продюсер. Он так нас всех просил…»

Вам хоть заплатили дополнительно?

Нет. Продюсер стол потом накрыл. Некоторым дали два дня выходных. Это норма. Отвечая на твой вопрос: везде все одинаково. Просто талантливые люди делают талантливо, а бесталанные — черт-те как.

Единственное — мне, например, долгое время было непонятно, как сериал делят между двумя-тремя режиссерами? Когда каждый снимает, условно, по одной серии, у каждого — свой оператор, свой ассистент.

Это высочайший профессионализм.

Да. Обрати внимание на Гая Ричи и его последний сериал «Молодой Шерлок»: первые две серии он снял, а последующие — другие режиссеры. И эти серии уже другие. Не по жанру, нет. Просто в первой — будет больше драк, борьбы, беготни, а дальше герои будут больше говорить и так далее. Это такая огромная производственная машина. Вот чего мы пока еще не достигли.

Давай в Россию вернемся. Ты большой звездой стал после фильма «Граница: Таежный роман». Этот проект же тяжело стартовал? Не тот случай, когда пришел сценарий, и все: «Давайте делать!»

Очень длинный путь мы прошли. Александр Наумович Митта — величайший режиссер и мой «папа» сериальный (да и не только мой, а целого поколения актеров) написал сценарий под названием «Собака» — полный метр про жестокого офицера, у которого «гуляла» жена. И этот полный метр не был никому нужен: ни новообразовавшемуся НТВ, ни «России», ни Первому. Там шли разные «Рабыни Изауры» и какая-то еще шняга. Помню, как Митта говорит: «Я знаю, что надо делать. Сериал!» Это был 1997–1998 год. Мы пришли к Константину Львовичу (Эрнсту. — Прим. ЧТИВА), который сказал: «Нам формат в четыре серии маловат. Нужно больше». Митта с ним согласился и вписал в главную линию еще две семьи.

Дальше мы абсолютно спокойно отсняли материал, и оказалось, что там даже не на шесть, а на восемь серий. 

В день премьеры нам звонят с Первого канала: «Орбита „розовит“ (телевизионная трансляция в России идет на несколько „орбит“, то есть первыми сериал увидели жители Дальнего Востока. — Прим. ЧТИВА), надо переделать цвет». Мы несемся переделывать цвет, и уже на Москву цвет пошел тот, что нужно. То есть мы тогда, что называется, работали «под эфир».

После я уехал в Ярославль, ничего не слышу и не знаю. Единственное — позвонил Гарик Сукачев и говорит: «У меня тур сейчас. Первый концерт прошел нормально, второй — тоже, а третий — провал. Не могу понять почему. А мне говорят: „Там Гуськов у Митты кого-то в болоте топит. Все сидят и смотрят“».

То есть люди прямо бежали смотреть «Таежный роман». А когда ты понял, что стал большой звездой?

Просто увеличилось количество звонков в день. Звонили из всяких «ТВ-парков» и «Теленедель». Я тогда начал давать интервью — понял, что ко мне есть внимание. И я резко вдруг стал лучшим другом всех людей в форме: пожарных, эмчеэсовцев, пограничников, моряков, пилотов — вообще всех. Все роли, что «в форме», летели ко мне.

Но тебе же было легко. Ты-то гарнизон изнутри знал.

Я знал. Я этого героя из «Таежного романа» через себя пропустил и отсек все лишнее. Но, поверь мне, зритель этого не понял. Да и корреспондентки ко мне приходили с одним и тем же вопросом: «А какой вы по жизни?» Я сначала отвечал, что у меня есть мама, два образования, что я живу с женщиной, у нас двое детей, и пока я их не съел, что они ко мне относятся хорошо. Но быстро понял, что все это бессмысленно. И начал отвечать так: «Знаете, я в жизни еще хуже, чем на экране». И закрыл эту тему. К счастью, в то же время началась работа, по которой я невероятно соскучился за годы работы с мультипликацией, — активные съемки в кино.

Сколько часов в год ты сни­маешься?

Не считал. По-разному. Самый тяжелый по нагрузке период у меня — середина 2000-х. Я летал между Москвой, Санкт-Петербургом, Симферополем, Екатеринбургом… Где я только не был. Там были и полные метры, и сериалы: «Турецкий гамбит», «Диверсант-2: Конец войны»… В общем, это было жестко.

Ты изменился после того, как стал большой звездой?

Слушай, мне гораздо приятнее, когда говорят, что я что-то умею и чего-то добился в профессии. Звезда — такое слово… Она же светить должна. Это слово больше применимо к людям, которые собирают стадионы, умеют держать внимание такой массы людей. Я же максимум работал в зале на тысячу с лишним человек.

У нас тема номера «Деньги». Вот расскажи мне, пожалуйста, в жизни мужчины деньги — это что такое?

Ну это прям как с Шурой Балагановым (один из центральных персонажей романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок». — Прим. ЧТИВА). «Сколько вам нужно денег для счастья?» Я общался с людьми из списка Forbes. У каждого из них был свой путь и свое понимание денег. Сколько и зачем они нужны. Проблема в том, что мало кто из них преображает жизнь вокруг себя.

А почему? Времени нет? Или желания?

Я думаю, что это вопрос личностного роста. Чем больше человек посвящает времени себе, тем больше он преображает жизнь вокруг, понимая, что все это вернется к нему сторицей.

Тебе как продюсеру приходилось деньги просить. Ты легко с богатыми людьми общаешься? Какие аргументы им приводишь?

Я сразу честно человеку говорю, что если вы все это как бизнес рассматриваете, то — нет. Я вам рассказываю о том, что и как я чувствую, чтобы мне хотелось сделать не через, условно, Фонд кино или телевизионный канал. Бывает, мы с человеком общаемся и совпадаем, и так получается фильм.

Какую роль в твоей жизни играют деньги? Они тебя мотивируют?

Да, без денег невозможно, но продаваться… Ты разговариваешь с актером, который в жизни не снялся ни в одной рекламе.

Ты никогда ничего не рекламировал? А почему?

Я травмирован рекламными роликами из 1990-х. Все эти МММ и прочее. А когда парадигма изменилась, ко мне, как к Клуни, Nespresso не приходил. Но все равно, даже, если бы пришли, то я сниматься бы не стал. Подсознательно понимаю, что это как-то неправильно. Видимо, мои старшие родственники заложили в меня, что есть предел всему. Хотя да, я работаю в самой «продаваемой» сфере. Как говорится, «не бейте его по лицу, он им работает».

Ты совершал в жизни безумные покупки, о которых потом жалел?

У меня до сих пор есть мечта, связанная с машиной. Я ее до сих пор не купил, потому что сначала нужно было ремонтировать квартиру, потом помочь купить квартиру ребенку, затем еще что-то. Я все время понимал, что не могу себе позволить такую покупку.

Вообще, мои сыновья с детства при­учены к тому, что мужик должен работать и зарабатывать. Но главное — чтобы не было мучительно стыдно за то, что ты делаешь.

Вот это чувство стыда должно быть. Согласен.

Ты меня про бизнес в 1990-х спросил вначале. Я тогда попал в ужасную ситуацию. Двое детей — полтора года младшему, шесть лет старшему, коммунальная квартира, работы нет никакой. И все, что было, я куда-то вложил и куда-то это все пропало. Помню, пришел домой перевернутый совершенно! Прибежала жена и спрашивает: «Что случилось, скажи!» Я ей говорю: «Я все потерял! У нас сейчас на месяц-два ровно 100 долларов». Вышли покурить. Потом возвращаемся, она меня целует и говорит: «Ну, значит будем жить на сто баксов!»

Ты когда мужикам — сыновьям своим — начал деньги давать? Просто «на карман» или за что-то?

Объяснял, как трудно они зарабатываются. Но всегда давал, потому что «больше балуйте детей своих — не знаете, что им предстоит в жизни пережить».

Что такое счастье для тебя?

«На свете счастья нет, но есть покой и воля». Я об этом очень долго думал и думаю до сих пор. Пришел к промежуточному выводу — я могу говорить только о мгновениях счастья. Например, рождение детей. Счастлив я был? Счастлив! Безумно счастлив! Но если бы я был счастлив всегда, то, наверное, не хотел бы выходить на сцену. Я бросил бы то, что мы тут с тобой обсуждаем, — идею все время искать что-то новое, то, чем можно поделиться с людьми.

Как ты себя тогда мотивируешь, если не деньгами? Ты же много чего сделал, давай объективно говорить, без кривляний.

А нет ничего! Я все забыл. Для меня самое страшное, когда человек подходит и начинает обсуждать со мной то, что я сделал 20 лет назад. Для меня важно другое — что я сейчас.

У тебя есть роль, которую ты хочешь сыграть? Банально, но, может быть, Гамлета?

Никогда такой роли не было. Я даже одно время стыдился этого. Потому что, когда мы оканчивали театральный, все мои однокурсники обсуждали, кого и где хотят сыграть. А я говорил: «Вот такой я ущербный — ни о чем не мечтаю».

Ну ты хотя бы ориентировался в карьере на кого-то?

Нет, похожим я ни на кого быть не хотел. А вот референсы того, как человек может жить и существовать, были всегда. Когда мы снимали фильм «Мусорщик», я раз семь пересмотрел «Андрея Руб­лева». А для «Таежного романа» — «Калину красную» Шукшина. Вспомни эти его желваки!

Тебя увлекали какие-нибудь фильмы в последнее время?

Ты будешь смеяться, но я люблю «Дюну». Вильнёв — это один из тех режиссеров, фильмы которых я стараюсь не пропускать. Жду «Одиссею» Но­лана, мне очень интересно, что он сделает. Я, кстати, стараюсь обязательно смотреть именно режиссерские версии фильмов. Мы с женой пошли смотреть «Напо­леона» Ридли Скотта — прокатную версию, и где-то через час с лишним встали и ушли. Ну потому что непонятно из кино, почему этим человеком «болела», да и до сих пор «болеет» вся Европа. Да, там есть немного про армию, но где все осталь­ное-то? Где сама Франция? По­этому я спокойно дождался, когда появится режиссерская версия (та, что на три с лишним часа). И вот там уже есть всё.

Давай про Францию тогда. Ты как во французском кино оказался?

Значит, бегаю я по лесу, вокруг меня — елки. Мне звонит агент и говорит: «Алексей Геннадьевич, тут странная ситуация. Говорят, французы приехали, проводят кастинг — ищут актера на главную роль. И бюджет какой-то невероятный — 20 млн евро или что-то около того, а оператор их снимал „Семь“ Дэвида Финчера…» Я ему отвечаю: «Рома, ты мне мозг-то не конопать», — и заканчиваю разговор. Проходит месяц. Он снова мне наби­рает. А я ему: «Не поеду я ни на какие пробы. Там будет Олег Меньшиков. Они меня не возьмут. Не езди мне по ушам». В итоге проходит месяца четыре, и я все-таки попадаю на эти пробы.

Делаю пробы на русском. Они смотрят, уходят советоваться, а потом возвращаются и говорят: «Мы вас утвердим, но вы должны в кадре говорить на французском». Я им: «Это невозможно. Съемки в мае, а сейчас конец апреля уже».

И ты учил язык?

Да, в договоре прописали, что я обязан взять уроки, говорить в кадре на французском. И я тогда «выключил» из своей жизни все на русском: радио, телевидение. Начал жить только французским языком. Как итог — сижу на премьере, подходит ко мне Люк Бессон и говорит, что восхищается моим монологом.

Он с тобой на французском начал говорить?

Да. Но тут я уже сказал: «А вот теперь берем переводчика».

Леш, у тебя очень богатая на события и людей жизнь. Вот скажи — есть такие взрослые мужики, которые говорят: «Мне столько-то лет сейчас, а чувствую я себя на 18». У тебя так же?

Ничего подобного. Мне абсолютно точно 68. Как есть. Мне нравится, что я сейчас стал, знаешь, такой «певец грусти» внутри. Хотя внешне этого не видно, но это так. Я понимаю очень четко конечность всей этой веселухи.

Вы сколько с Лидией Леонидовной в браке?

38 лет (жена Алексея Гуськова — актриса театра и кино Лидия Вележева. — Прим ЧТИВА).

Вы оба — популярные артисты. Счи­тается, что такой брак сохранить очень сложно, когда оба «под лучами софитов», у каждого своя карьера и амбиции.

Мой опыт показал одну простую вещь: сколько ни меняй партнерш, только каж­дая следующая будет похожа на предыдущую. И проблема будет не в них, а в тебе. Потому что ты строишь отношения, что называется, «по образу и подобию», а женщина — такое создание, которое будет мимикрировать под мужчину, какая бы она ни была. Это природа так устроила. Поняв это, я четко с Лидией Леонидовной проговорил, что все наши заботы — театральные, киношные, репетиционные — не должны пересекать порог дома. Здесь зона, свободная от профессии.

То есть вы дома вообще о работе не говорите?

Вообще не говорим. Ни о театре, ни о кино, ни о чем таком. Только если один не подойдет ко второму и тактично не скажет: «Извини, а ты не можешь мне помочь?» И если будет ответ «Я не готов» или «не готова» — не будет никакой обиды.

Она знает, как я ее уважаю, как благодарен за то, что мне не вынимали гланды через ушную раковину. Мы же с ней оба — варяги, не москвичи. У нас очень много было забот в жизни: строить, воспитывать детей и так далее. Все, что этому мешало, было выброшено.

Невероятная мудрость.

Мудрость не приходит сразу. Думаешь, я такой мудрый с самого начала был? Как говорят: у нас старики глупеют, а вот в Индии они почему-то мудреют. Вот я хочу быть индийским стариком.

Ты знаешь ответ на вопрос, что самое важное в жизни мужчины?

Надо почаще задавать себе вопрос — какой вы? Я себе отвечаю так: я — понимаю­щий. Поднял руку на ребенка? Прежде чем шлепнуть, почеши в затылке, сообрази, что ты уже повзрослел, а напротив тебя — маленький человек. А маленьких бить плохо. Почеши в затылке. Понимай! Для мужчины, думаю, это самое главное качество.

Мы с тобой люди искусства, да еще и с темпераментами такими: нам хочется, чтобы все решалось быстро и хорошо, а вокруг нас — люди. У них могут быть другие цели и задачи. Самое сложное — совпасть в пониманиях. В бизнесе так же, согласись. Что такое руководитель? Это не тот, кто бесконечно меняет состав сотрудников и ни хрена в итоге не получает, потому что он по образу и подобию подбирает себе людей. Руководитель должен учитывать таланты и способности. Тогда все сложится. Так же и мужик должен вокруг себя создавать жизнь светлую, а не расхреначивать ее и всех переламывать под себя. Это бессмысленно. Вот как-то так.