Кто придумал будущее

Когда появилось будущее? Судя по всему, в VI веке до нашей эры, и изобрел его пророк Зороастр, создатель зороаст­ризма. Именно в первой монотеистической религии появилась революционная идея — линейное время. До этого время воспринималось как текущее по кругу — лето сменялось зимой, молодость старостью, все это раз за разом повторялось с небольшими вариациями. И вдруг — совершенно новаторская мысль: у мира есть начало, а значит, будет и неизбежный конец. 

Идея поселилась в ближневосточной, а затем и европейской культуре. Но получился парадокс: время-то едино, а вот каким именно будет будущее — это еще надо посмотреть. В нем вечно наблю­дается какая-то нездоровая двойственность. Мы мним его то радужным, то апокалиптическим. Верх берут то романтики, то сухари с инженерным образованием. Прошлое у нас бо­лее-менее одно, настоящее — тоже, а вот будущих как будто одновре­менно две штуки.

Нагляднее всего это положение вещей иллюстрирует фантастика — жанр, который, несмотря на свою поп-культурную репутацию, всегда гениально считывал тайные страхи и чаяния общества, просто заворачивает их потом в развлекательную обертку.

Эта двойственность (фэнтези и НФ, оптимисты и пессимисты, повесы и душнилы) оформилась уже в Античности и продолжается до сих пор. Первая научная фантастика появилась еще в Древнем Риме. В «Правдивой истории» Лукиана герой попадает на Луну; там астронавтов ждут войны лунной и солнеч­ной цивилизаций, колонизация Венеры, гибридные формы жизни и даже сверхтехнологии вроде блокиратора света. И это — II век нашей эры!

С «фэнтези» в ту эпоху все предсказуемее, это ведь время язычества и мифов. Хотя тоже есть нюанс: в «Метаморфозах» Апулея превращения, колдовские зелья и истории про ослов — это осознанная выдумка, забава, игра. В каком-то смысле перед нами первая юмористическая фантастика.

В Средние века ситуация усложняется. Есть «Книги чудес» — то, что у специалистов называется «парадоксографией»: истории о странном и необычном, о всяких диковинках и о традициях народов, которые, скорее всего, не существуют на свете. «Императорские досуги» Гервасия Тильберийского, «О придворных безделицах» Вальтера Мапа, «Книга чудес» Раймунда Луллия, «О демономании колдунов» Жана Бодена — одни только названия тут обещают читателю увлекательный отдых у ка­мина. Как заметил медиевист Жак Ле Гофф, перед нами «вторжение чудесного в ученую культуру». Впрочем, по иронии в когорту этих «небылиц для смеха» попала и книга Марко Поло. 

Как ни странно, но рыцарские романы с их культом Прекрасной дамы, подвигами и приключениями разной степени идиотизма. То есть читатель, наверное, догадывался, что это истории не совсем документальные, но в остальном романы выполняли функцию программных тезисов, чего-то вроде морального кодекса строителя феодализма. Заикаться при таких одоспешенных строителях о том, что короля Артура или волшебника Мерлина не существовало в природе, было не очень полезно для здоровья — могли и прирезать.

Новое время и Ренессанс принесли первую технократическую утопию. В «Новой Атлантиде» Фрэнсиса Бэкона общество, обитающее на острове в Тихом океане, построено на вере в прогресс. Правда, ведущая роль тут принадлежит ордену, который больше напоминает техножрецов, чем привычных ученых. Зато есть научная разведка, авиация, генетика, телефонная связь и подводные лодки. 

Неожиданная противоположность Бэкона — Франсуа Рабле с его гедонистическим энтузиазмом. Сатирик описывает Телемское аббатство — антимонастырь, чей единственный устав гласит: «Делай что хочешь». Жизнь здесь проходит в роскоши и гармонии, никаких обетов бедности и целомудрия никто не дает, а библиотеки и парки заменяют кельи. Каждый тут — «человек эпохи Возрождения»: хорош собой, умен, эрудирован, склонен к искусствам. В аббатстве есть ристалище, ипподром, театр, бассейны и бани, манежи для игры в мяч — в общем, такая жизнелюбивая светская утопия с верой в радость жизни.

Верн до сих пор остается самым переводимым автором после Агаты Кристи. И это понятно, его герои и злодеи однозначны, изобретатели гениальны и обаятельно-чудаковаты, а приключения, которые они переживают, — ожившая реклама путешествий эпохи ар-нуво. «С Земли на Луну» выглядит в каком-то смысле вполне современно — мы с тем же увлечением обсуждаем полеты на Марс, которые, конечно, вот-вот произойдут. 

Менее известны последние романы Верна; в начале XX века его романтический технооптимизм сменился опасениями на грани разочарования. Например, во «Властелине мира» летающая машина-амфибия Робура-Завоевателя вообще оказывается исчадием ада и погибает от молнии вместе с ее создателем.

При этом первый великий роман, от начала и до конца проникнутый технопессимизмом, написан почти за сотню лет до того. Речь, конечно, про «Франкенштейна» Мэри Шелли. На роман, созданный в «год без лета» (тогда знатно бахнул вулкан в Индонезии), ее вдохновили работы физика Джованни Альдини, который с помощью электричества пытался оживлять казненных преступников, да еще и делал из этого развлекательное шоу.

Но никто не показал пугающую тень науки так наглядно, как Говард Филлипс Лавкрафт. Его, кстати, можно назвать наследником не только Шелли, но и Жюля Верна. Иррациональные уж­асы — самая узнаваемая черта лавкрафтовской прозы, но один из его излюбленных персонажей — это фанатично увлеченный своим делом ученый. В своих исследованиях такие ученые у Лавкрафта приоткрывают вуаль, скрывающую от наивного человечества истинное положение вещей, — и делают это совершенно зря. 

Экспериментатор мож­ет привлечь внимание ужасаю­щих сущностей, как в рас­сказе «Из глубин мироздания», где резонансная машина позволяет увидеть невидимое. Еще чаще он сходит с ума, как Герберт Уэст, задумавший реанимировать мертвых. Его может посреди бела дня унести чудовище, как Абдула Альхазреда, автора «Некрономикона». Так или иначе, где бы ни приоткрылась завеса — в Антарктической экспедиции, древнем Р’льехе или на сеансе фокусов в египетском стиле, — лучше бы человеку держаться за счастливое неведение и дальше. 

Параллельно Лавкрафту и даже нередко в тех же самых журналах, где он печатался, вроде Amazing Stories, господствует радостная и придурковатая приключенческая фантас­тика. Звездолеты, бластеры, грудастые «девы в беде», захваченные роботами и ждущие спасения от космический ковбоев, — такова была «эра макулатурных журналов» во всем ее подростковом обаянии. Забавно, что это не помешало одному из ее ярчайших авторов, создателю Конана из Киммерии Роберту Говарду, дружить и переписываться с Лавкрафтом к обоюдной творческой пользе.

В военные и послевоенные годы создали свои лучшие произведения Айзек Азимов, Роберт Хайнлайн, Артур Кларк. Это та самая «твердая НФ», которую не зазорно чита­ть настоящему технарю. Здесь задают тон гипердвигатели и смакуются гениальные инженерные решения вроде атомных пепельниц на капитанских мостиках космических кораблей. Чистейший культ науки и техники. Жюль Верн безошибочно узнал бы в этих авторах своих верных последователей. 

Впрочем, проблемы здесь все те же: персонажи схематичны, идея доминирует над стилем, а мирный (и не очень) атом интереснее всяческих рефлексий. Так что довольно скоро появились фантасты, для которых внутренний космос человека становится важнее внешнего. Урсула ле Гуин, Рэй Брэдбери и Филип Дик исследуют такие противоречивые грани пси­хики, что насле­дуют скорее Фрейду и Юнгу, чем Верну. Такую фантас­тику назвали «новой волной», по аналогии с французским кинематографом тех лет, а Майкл Муркок (что характерно, он был не только писателем, но и рок-музыкантом) создал манифест, который так и назвал: «Новая литература космической эры». В манифесте провозглашались важность эксперимента, борьба с клише и отсутствие запретных тем.

Для него характерен и интерес к технологиям, и внимательный взгляд на человека — но в негативном ключе. Самый известный и самый исчерпываю­щий киберпанковый слоган — High Tech, Low Life («Технологии высокие, низкий уровень жизни»). Тут и ничем не ограниченная власть корпораций, и частные армии, и жутко опасный ИИ, деградация морали, тотальная слежка за населением и бессмысленное прожигание жизни за компьютером в окружении рекламных баннеров. Что особенно символично, Уильям Гибсон, автор идеи, предсказал все это, не имея компьютера и работая на печатной машинке.

Киберпанк выстрелил настолько мощно, что 1980-е теперь только с ним и ассоциируются. Но в эти же годы происходит расцвет фэнтези. Джордж Мартин, например, как раз пишет свои первые работы в этом жанре. А в кино царит приклю­ченческая фантастика: «Звездные войны», «Инопланетянин» Спилберга, «Конан-варвар», фэнтезийная «Легенда» Ридли Скотта, «Дюна» Линча и прочий увлекательный мейнстрим. Пока Гибсо­н ри­сует портреты антигероев на грани морального уродства, в кино­театре все еще можно отдохнуть, глядя на персонажей однозначно положительных, и будущее там все еще если не безоб­лачно, то по крайней мере оптимистично.

Начало 2000-х ознаменовалось появлением движения «Новые странные» (New weird). Их фантастика и вправду нарочито эксцентрична и полна сумасбродных идей вроде граждан с головами-жуками и людей-кактусов, живущих вместе с обыч­ными Homo sapiens во вселенной, где магический мир вступил в эру раннего капитализма — как у лысого радикала-троцкиста Чайны Мьевиля. 

«Новые странные», как и «новая волна» середины XX века, имеют свое кредо: отказ от следования фантастической традиции, создание собственных ни на что не похожих миров и полное смешение всего со всем. Один из самых наглядных примеров здесь — «Все грядущие дни» турецкого фантаста Джевдета Мехмета Кёсемена: созданные им миры постчеловеческого будущего дают картины настолько тошнотворно гротескной эволюции, что от нее идет кругом голова.

В это же время наше десятилетие породило одно из самых любопытных произведений в жанре «твердой» научной фантастики — настолько твердой, что это, строго говоря, даже не художественная литература, а футурология. «Освоение Солнечной» Михаила Лапикова — книга 2020 года издания. В ней автор довольно остроумно и во всех деталях описы­вает, как именно будет происходить колонизация нашей звездной системы. В размышлениях Лапикова много неожиданного: например, Марс, по сути, нужен только как «космический тормоз» за счет своей гравитации, на Луне никто не станет жить, кроме туристов, а основная борьба будет идти за астероиды. Да и вращающиеся орбитальные города-сферы мы можем строить уже с нынешними технологиями, просто это пока слишком дорого. Положения спорные, но фантасты «золотого века» наверняка читали бы книгу с восторгом — настолько много в ней технических и инженерных данных.

В общем, если что-то и можно сказать определенно, то это что человечество со времен Зороастра так и не определилось со своим будущим в разных версиях: оно одновременно ужасно и восхитительно, темно и запутано или абсолютно определено.