Плата за воздух: зверские налоги Петра I

В ноябре 1700 года под Нарвой русская армия потерпела от шведов сокрушительный разгром. В бегстве было брошено 145 пушек, почти весь полевой арсенал страны. Северная война только разгоралась, а стрелять уже было нечем. Своей меди в стране почти не было, а снабжение из Европы шведы перекрыли сразу. Однако Петр знал, что на Западе в случаях войны не скромничали и переплавляли церковную утварь. Он решил поступить так же.

4 февраля 1701 года вышел указ: забрать у церкви четверть колокольного веса на пушки и мортиры. А чтобы священники не занижали цифры, государство пригрозило за обман конфисковать все колокола до единого. Рисковать никто не хотел, ведь пуд меди стоил тогда около 2–3 рублей, а на эти деньги в некоторых губерниях можно было купить целое стадо из пяти коров.

В реальности это был прагматичный ход. Забирали только часть, причем расплатиться можно было сырьем — просто сдав чистую медь или олово.

Правда, возникла техническая проблема. Для «звонкого голоса» в колокольную медь добавляли олово. Такой сплав — слишком хрупкий, чтобы лить из него стволы орудий. Поэтому приходилось подолгу выплавлять лишнее олово и разбавлять колокольный лом чистой импортной медью, чтобы получить прочный материал.

Тем не менее церковная медь спасла армию, но только в первый кризисный год. А война обещала затянуться надолго. Нужно было больше ресурсов.

Петру требовалась система. Так появились прибыльщики, чиновники, чья официальная обязанность формулировалась как «сидеть и чинить государю прибыли». Иными словами, придумывать новые источники дохода.

Первым в этом деле отличился Алексей Курбатов. Еще в 1699 году, перед войной, этот бывший крепостной боярина Шереметева подкинул царю подсмотренную в Европе схему с гербовой бумагой. Идея Петру так понравилась, что крестьянин моментально получил высокий чин в Оружейной палате, дом в Москве и деревню с собственными крепостными.

Вскоре государство обязало подданных оформлять все юридические сделки только на листах со штампом-орлом. В зависимости от суммы контракта за каждый такой лист платили от 1 копейки до 50. Сделок было много, поэтому приток денег в казну шел значительный.

По стопам Курбатова пошли десятки таких же изобретательных дельцов. Они придумали, как обложить поборами почти все сферы жизни.

Самый знаменитый налог эпохи — на бороды. В 1705 году Петр установил жесткие расценки. Так, дворяне и верхушка купечества отдавали государству бешеные 600 рублей в год, рядовые купцы и чиновники — по 60 рублей, а крестьянин мог носить бороду бесплатно у себя в деревне, но за каждый въезд и выезд из города отдавал у ворот по одной копейке. Заплативший получал металлический жетон с отметкой «Деньги взяты».

Тех, у кого не было такого знака, задерживали прямо у городских застав. Неспособного заплатить сбор отправляли на принудительные работы до погашения долга. Принципиальных отказников ждала пожизненная каторга с полной конфискацией имущества в пользу казны.

Растительность на лице превратилась в дорогое удовольствие. Для русского человека петровской эпохи борода была священна. Считалось, что без нее мужчина теряет образ Божий и право на спасение души, поэтому люди отдавали последнее, лишь бы избежать бритья.

Тяжелее всего пришлось старообрядцам, видевшим в бритье смертный грех. Их обложили двойным налогом. Такие законы не добавили Петру популярности.

Тем, кто любил мыться дома, тоже приходилось раскошеливаться. С 1704 года прибыльщики обложили налогом частные бани. Бояре и первостатейные купцы отдавали по 3 рубля в год, дворяне и разночинцы — по рублю, а с крестьян брали по 15 копеек.

Строить новые бани без разрешения властей запретили под страхом штрафа в 50 рублей. За тайную топку незарегистрированной бани взимали 5 рублей. Людей буквально заставляли идти в общественные помывочные, с которых государство имело прямой доход.

Были и более циничные сборы. На Руси существовала традиция хоронить покойников в «домовинах» — гробах, выдолбленных из цельного ствола векового дуба. Спрос у населения был огромным, но еще сильнее эта древесина требовалась государству на строительство флота.

Чиновники изъяли у частных мастеров все заготовки по себестоимости и начали продавать через казенные склады в четыре раза дороже. Цена дубового гроба взлетела до 2,5–5 рублей. На эти деньги простая семья могла безбедно жить несколько месяцев.

Священникам под страхом лишения сана запретили отпевать мертвецов без казенной квитанции об оплате. За нелегальную вырубку дуба под гробы или за тайные похороны в обход государства можно было запросто лишиться всего имущества и отправиться закованным в кандалы на пожизненную каторгу.

На территории Уфимского уезда прибыльщики пытались перекрыть поток беглых крестьян из центральной России. Они посчитали, что у коренных жителей глаза темные, а у пришлых славян — светлые, и решили на этом заработать.

За черные и карие глаза брали 6 копеек в год, за серые — 21 копейку, за редкие зеленые — 30 копеек, а за голубые требовали 39 копеек. Однако прибыльщики не учли, что среди коренного населения уезда тоже хватало светлоглазых людей. Вдобавок к глазам чиновники умудрились ввести еще более 70 разных сборов. Неплательщиков жестоко били палками по пяткам перед приказной избой.

Башкиры терпели недолго, они подняли вооруженное восстание, сражались семь лет и чуть не взяли Казань. Петру пришлось оттягивать полки со шведского фронта, чтобы тушить пожар внутри страны.

Петровские прибыльщики не знали меры. Дым над крышей? Налог на печную трубу. Захотел напоить коня или набрать воды? Плати за водопой и прорубь. Если хоть что-то можно было учесть и посчитать, это пытались обложить сбором.

Правда, придумывать налоги оказалось куда проще, чем не разворовывать. Поэтому многие прибыльщики в итоге закончили на плахе. Тот же Алексей Курбатов дослужился до вице-губернатора Архангельска. Но попался на взятках и умер во время следствия. Он должен был казне 16 тысяч рублей. Уличивший его обер-фискал Алексей Нестеров, который годами ловил казнокрадов, в итоге сам погорел на взятках. Его прилюдно колесовали на Троицкой площади Петербурга.

Параллельно с налогами государство стало зарабатывать на меди. Сначала из нее чеканили монеты по 6–8 рублей, но к концу войны Петр осмелел. Из пуда сырья, который к тому времени стоил уже 5 рублей, казна чеканила монеты номиналом 40 рублей. Огромная маржа шла прямиком на военные нужды.

По сути, власть запустила узаконенную порчу денег. Но как только рынок наводнили этой копеечной медью, система сломалась. Почуяв неладное, люди массово прятали полновесные серебряные рубли и старые копейки в кубышки, а потом закапывали. Дорогие металлы осели по тайникам, на рынке осталась в основном легковесная казенная медь.

Зато фальшивомонетчики потирали руки. Теперь им не нужно было добывать дефицитное серебро и копировать сложный чекан. Страну накрыла лавина фальшивок, она окончательно добила доверие к деньгам и разогнала инфляцию.

К концу 1710-х годов петровская налоговая система превратилась в огромную неповоротливую машину. Государство наплодило столько сборов, что их физически невозможно было контролировать. К тому же население научилось всячески уклоняться от уплаты.

Налоги брали со двора — то есть с одного хозяйства. Крестьяне просто обносили 3–4 дома общим забором и оставляли только одни ворота. Приехавшему чиновнику заявляли, что здесь живет одна семья, но очень большая, поэтому платили как за один двор.

В ответ на эти хитрости Петр в 1718 году запустил всеобщую перепись мужского населения. Налог привязали к конкретной «душе», внесенной в ревизские списки. К 1724 году все прежние точечные сборы отменили, заменив подушной податью.

Тариф строгий: крепостной — 74 копейки в год, посадский — 1 рубль 20 копеек, старообрядец — 1 рубль 48 копеек.

Но самым жестким нововведением стала сама механика сбора. Петр понимал, что гражданские чиновники погрязнут в коррупции, поэтому фискальные функции передали армии. Полки расквартировали в уездах, командиры получили диктаторские полномочия и право выколачивать недоимки силой.

Таким образом, армия, для содержания которой изначально вводили налоги, начала сама их собирать. Созданная Петром военно-фискальная система оказалась настолько устойчивой, что подушная подать проработала почти 170 лет, до самого конца XIX века.