Мечтать, и никаких гвоздей

Большие политики обречены быть мечтателями. Даже самые рациональные и циничные государственные деятели понимают, что планами публику не воодушевить. Нужны эмоции. А план с эмоцией — это уже мечта. Вы, разумеется, спросите: а как же ценности? Ценности, несомненно, важны. Но они лишь скрепляют народные массы. Мечты же эти массы двигают.

Вот Ленин, к примеру, рассказывает Герберту Уэллсу о том, как изменится Россия, и предлагает приехать посмотреть на нее через десять лет. Мечты о новых железных и шоссейных дорогах, десятках электростанций, перестроен­ных городах и деревнях, а также новой экономике во время беседы в 1920 году в стране, разрушенной гражданской вой­ной, кажутся неосуществимыми. «Придется перестроить мышление целого народа», — скептически замечает писатель, выдав по приезде в Великобританию знаменитый мем о «кремлевском мечтателе». Но мечты Ленина, как мы знаем, осуществились. И даже с избытком. Чем и кем пришлось пожертвовать для этого, мы тоже хорошо знаем.

Политика держится не столько на законах, деньгах, силе и институтах, сколько на смыслах, идеях и видениях. Мечты становятся частью технологии убеждения и влияния. Они упаковывают будущее, которое трудно представить по-иному. Избиратель редко приходит на выборы, мотивированный исключительно цифрами. Он голосует, следуя ощущению, что жизнь его не закончится в сегодняшних нуждах и тревогах и что завтра у него и у его детей будет какая-­никакая перспектива и даже, возможно, «светлое будущее».

Мечты во все века становились путеводными ориентирами для огромных масс обездоленных и лишенных прав. Все религии построены на мечте. А какой же политик без религиозной проповеди о справедливости и счастье? Все самые знаменитые политические речи — это пропаганда будущего и апелляции к мечтам. Самый известный пример — речь Мартина Лютера Кинга в 1963 году, так и названная — «У меня есть мечта!». В Америке ее считают чуть ли не самой известной политической манифеста­цией за все время существования человечества. Но Кинг не просто мечтает. Он возвеличивает мечту, возводит ее в абсолют — прямо и неоднократно называя ее, вбивая образы будущего в головы собравшихся: «Я мечтаю, что однажды эта нация распрямится и будет жить в соответствии с истинным смыслом ее принципа „Мы считаем самоочевидным, что все люди сотворены равными“… Я мечтаю, что придет день, когда мои четыре ребенка будут жить в стране, где о них будут судить не по цвету их кожи, а в соответствии с их личностными качест­вами. Я мечтаю сегодня!»

Вопреки расхожему мнению мечты могут быть обращены не только в будущее, но и в прошлое. Вот Дональд Трамп заявляет: «Сделаем Америку снова великой». Чем не мечта? Мечта для нации. О возвращении утраченного величия, надежде на то, что время можно повернуть вспять, оказаться там, где все было яснее, грубее и честнее. Как в детстве.

Американцы, притом что многие критики называют их нацией торгашей, дали миру еще один большой мем о мечте, глубоко укорененный в национальном сознании. Речь об «американской мечте» — наличии равных возможностей, укорененных в лозунге «право на жизнь, свободу и стремление к счастью», ставшем основой «Декларации независимости», которой на днях исполнилось 250 лет.

Нация мечтает о стране, где можно добиться всего, что пожелаешь, если будешь упорно трудиться. И хотя концептуально «американская мечта» была оформлена лишь в 1930-е годы и стала поддерживать мечты о работе во времена Великой депрессии, складывается ощущение, что за океаном так было всегда.

Обывательская версия американской мечты — мечта о домике с садом, семье с рождественской индейкой и работе, на которую можно приехать на собственном новеньком «Форде» — появилась уже после Второй мировой. Но на старте это была мечта о Царстве Божьем на земле, построенном своими собственными руками.

Современный человек мечтает куда осторожнее. Не потому, что стал хуже, а потому, что стал опытнее. Его обучили экономить надежды: сначала кризисы, потом войны и снова кризисы. Бесконечный поток новостей, где каждый новый день опровергает вчерашнюю уверенность. Инфляция ожиданий. В такой атмосфере мечта перестает быть полетом в будущее, а становится защитным механизмом для настоящего. Не «я изменю мир», а «пусть хотя бы для меня он не станет хуже». Не сказка и чудо, а чувство крепкого пола под ногами.

Для миллионов людей в наше время тревог и «черных лебедей» важнейшей мечтой становится обычная нормальность. Не рывок к звездам, а предсказуемый маршрут на работу. Не революция сознания, а отсутствие сюрпризов в утренней ленте новостей. Не Царство Божье, а возможность не бояться, что мир будет балансировать на пороге катастрофы. Эта мечта кажется скучной только тем, у кого есть запас прочности. Для десятков же наших друзей это все какая-то небывалая роскошь.

Политики этим пользуются. Потому что им это необходимо. Потому что метаморфозы от общего к частному (и наоборот) становятся особенно заметны, когда обычный человек на время превращается в гражданина и избирателя. Избиратель редко формулирует такую позицию вслух, но именно за нормальность он чаще всего и голосует. Ему не обязательно нужна великая страна будущего или возвращение к стране прошлого, ему нужна страна, в которой можно планировать жизнь дальше чем на неделю. Даже если он в этом стесняется признаться.

Но это отдельные люди. Нации до такого опускаться не должны. Нации не могут жить без большой мечты. По крайней мере большие нации. Поэтому Си Цзиньпин говорит о том, что мечта Китая — это «строительство космической державы». Космос — вот это мечта. Мечта понятная и недостижимая, но та, которую мы понимаем лучше всего. Мечта, которая становится основой для большой государственной политики и стратегической программы.

В политике программы важны. Но мечты важнее. Потому, что большая мечта сильнее любой большой программы. Программа предлагает. Мечта обнадеживает. Программа описывает, что сделает власть. Мечта помогает понять, кем станет человек. Программу можно не исполнить. Люди поймут. Мечту нельзя обмануть. Люди отомстят. Нет ничего опаснее разрушенной мечты.

Новая цифровая среда бросает вызов этой парадигме. В ней мечты скукожи­ваются, дробятся на микрожелания, опускаются до стандартов, формируемых инфлюенсерами и блогерками. Политики в этой среде подстраиваются под новые запросы и все чаще начинают говорить с избирателями как с потребителями. Массы это устраивает. Социальные сети им в этом помогают. Но для более образованной и творческой аудитории нужно что-то другое. Для такой аудитории мечты редко сводятся к лозунгам о силе или величии. Ей нужна мечта о среде. Красивый город, культурная жизнь, пространство для личной свободы, возможность поехать на море, желание быть сложным, а не только полезным, право не жить в режиме вечного выживания. Для нее мечта — часть эстетики. Или наоборот. Как кому кажется. Креативные же.

Кстати, в цифровом мире мечта тоже сама не поменяет реальность. Без настоя­щих мечтателей, одними ботами новый мир не построить. Реальность меняется тогда, когда многие люди в одно и то же время вместе соглашаются представить себе другой мир, поверить, пусть на короткий период, что он возможен, и двинуться туда, куда их зовет настоя­щий мечтатель. Главное, не забывать о цене. Потому, что у каждой мечты есть цена. И часто она бывает совсем не ясна сначала даже самим мечтателям.