Победители конкурса фантастичес­ких рассказов «История будущего»

6 ноября в павильоне «Атом» на ВДНХ наградили лауреатов международной литературной премии в области научной фантастики «История будущего». Приуроченный к 80-летию атомной промышленности конкурс прошел под эгидой «Росатома». В жюри присутствовали такие популяризаторы науки, как Станислав Дробышевский, Алексей Семихатов и Владимир Сурдин. Представляем работы победителей в номинации «Лучший рассказ»: Рагима Джафарова, Александра Лепёхина и Дениса Столярова.

Первое место

РАГИМ ДЖАФАРОВ

«ПСИПАТРИАРХ»

— Комиссия подробно изучила материалы расследования по «марсианскому феномену», и у нас есть вопросы к руководителю следственной группы, — не отрывая взгляда от вороха бумаг, устало протянул председатель.

— Я готов отвечать. — Виктор встал со своего места.

— Итак, у вас есть психологическое образование?

— Нет.

— И почему же вас назначили на такую высокую должность в министерстве психологической безопасности? — председатель комиссии отвлекся и посмотрел прямо в глаза Виктору.

***

— Я рекомендую вам завести домашнего питомца, — глупо улыбнулась голограмма.

— Мне это неинтересно, — привычно отрубил Виктор и потер висок.

— Это необходимо для улучшения вашего психологического…

— Нет.

— Вы не можете просто отказываться от всего, что вам рекомендует психолог.

— Могу. Я отказываюсь заводить питомца. У меня в доме уже есть лишнее бесполезное существо.

— Давно вы настолько самокритичны? — в синтезированном голосе возникли интонации, имитирующие встревоженность.

— Я про тебя.

— Я не могу считаться существом…

— Вот именно.

— Я искусственный интеллект, специально созданный для регулирования психологического состояния всех жителей Москвы, — его совершенно не смутил бубнеж Виктора, если скрипт с объяснением запускался, то его невозможно было остановить или прервать. — Моя задача — оказание своевременной консультативной поддержки направленной на снижение социальной напряженности и улучшение качества жизни каждого отдельного индивидуума…

— Господь… — Виктор страдальчески заскрипел и запрокинул голову, — Не буду я заводить питомца. Не буду.

— Одной из важнейших функций ИИ-психолога является медиация…

Виктор посмотрел на часы. Вообще-то во время приема все интерфейсы в комнате выключались, чтобы пациент терял чувство времени и не отвлекался на телефон, виар, что угодно еще. Права на управление всей электроникой передавались психологу. Но он ничего не мог поделать с обычными, аналоговыми часами. Вполне вероятно, что он даже не знал, что это. Часы висели прямо над голограммой и мерно щелкали. Длинная стрелка замерла всего в трех минутах от двенадцати.

Виктор вдруг понял, что в комнате тихо. Психолог не тарахтит. Оказывается, голограмма молча смотрела прямо на Виктора, подрагивая от каких-то странных помех в такт щелчкам часов.

— Кем вы работали? — спросил вдруг психолог.

— А что, у вас в базах не записано?

— К сожалению, данные до 2051 года утеряны в результате большого блэкаута.

Виктор улыбнулся. ИИ капитально заглючил — нарушил указ минздрава не называть никаких дат, чтобы снизить стрессовую нагрузку на население.

— Я был финансовым аудитором, — зачем-то серьезно ответил Виктор.

— Вам пора возвращаться на работу.

— Я давно на пенсии.

— Согласно постановлению правительства номер…

— Об отмене пенсии в связи со скачкообразным ростом средней продолжительности жизни, — закончил за психолога Виктор. — Я в курсе. У меня достаточно денег, чтобы не работать.

— Дело не в деньгах. Вам нужно работать. А нам нужны ваши таланты.

— Кому это «нам»?

Виктор присмотрелся к мерцающей голограмме. Еще серия помех в такт щелчкам часов — и все пропало, программа восстановилась и вернулся стандартный соевый дурак:

— К сожалению, наше время подошло к концу. Я рекомендую безотлагательно написать эссе об открытиях сегодняшней сессии…

Виктор не слушал. Время вышло. Управление всей электроникой дома снова перешло к нему. Он жестом отключил психолога, освещение изменилось, на пару секунд тяжелая противофазовая тишина сменилось отголосками шума города и сразу же едва слышно включились новостные стримы. Виктор отправился на кухню, чтобы налить себе стакан воды.

Он краем уха уловил в новостях что-то неправильное. Не тон, конечно, даже не слова, которые могли бы потревожить население, увеличить уровень стресса или что-то в этом духе. Просто… что-то не то. А сенсоры умного дома уловили его интерес и предупредительно сделали звук громче.

— Раннее завершение марсианской миссии несомненно вызывает интерес граждан, — по голосу было понятно, что диктор улыбается во все тридцать два импланта.

— Переведи на человеческий, — приказал Виктор ассистенту.

— Провал экспедиции вызвал бурное недовольство налогоплательщиков и поставил под угрозу государственно-частную космическую программу. Кто-то потерял политические баллы. Будет расследование и демонстративная порка. Кого-то посадят.

— Проведут перевоспитательные мероприятия? — уточнил Виктор.

— Мои расчеты говорят о том, что вероятность реального тюремного заключения приближается к 80 процентам.

Виктор удивленно хмыкнул, поставил стакан в посудомойку и собирался было выйти с кухни, но вдруг звуки новостных стримов стихли, раздалось неприятное пиликанье.

— Что там?

— Официальное письмо от министерства психологической безопасности.

Виктор вздохнул, махнул рукой, вызывая проекцию почты посреди комнаты, и пробежал глазами по письмам. Счета, реклама, какие-то рекомендации и бонусы от московского министерства счастья… Наконец он нашел то, что искал.

Письмо сообщало, что он, Виктор Маркович Брик, во время последней сессии с ИИ-психологом получил рекомендацию устроиться на работу. Он пропустил подробное описание того, как именно работа должна помочь справиться с депрессией и решить проблему нереализованного потенциала. Проскочил все ссылки на МКБ, на работы светил психологической науки (слово «наука» применительно к психологии вызывало у Виктора депрессию куда вернее, чем «нереализованный потенциал») и прочий бред от смежных специалистов, которые получили его психопрофиль и на его основе выдвинули ряд собственных рекомендаций. Все их заключения снова были обработаны ИИ-психологом, направлены в министерство, где по итогам консилиума (вероятнее всего разных ИИ, не могли же уважаемые люди собраться и что-то обсудить быстрее чем он попил водички и помыл стакан) было решено предложить ему работу в этом самом министерстве. Им срочно требовался руководитель какой-то специальной следственной группы.

Его брови поползли вверх. От Виктора ждали подробного отчета и рекомендаций по «Марсианскому инциденту». То есть по тому самому «раннему завершению миссии», о котором только что говорили на стриме. Более конкретный круг задач и обязанностей будет в материалах дела. А доступ к ним Виктор получит сразу же, как только подпишет документы о своем назначении. А еще получит обширный набор бонусов, доступных сотруднику министерства такого уровня. И личного ассистента.

Если, конечно, Виктор собирается выполнять предписание психолога. Его никто не заставляет, он свободная личность и волен сам выбирать подходящее ему лечение и…

Виктор поставил электронную подпись и углубился в материалы дела.

***

— Дело в моих компетенциях, — уверенно ответил Виктор. — Я и раньше руководил следственными группами и имею обширный опыт…

— Но этого нет в вашей биографии, — перебил председатель.

— К сожалению, данные до большого блэкаута утеряны. Я вышел на пенсию раньше.

— Хорошо, вы большой специалист в своей области, пусть так, — с оттенками недоверия в голосе сказал председатель, — Перейдем дальше. С чего вы начали расследование?

***

Первый рабочий день начинался завтра, но Виктор не смог сдержаться и попытался сразу же приступить к изучению материалов. Для этого пришлось почти полностью проигнорировать онбординг, из которого он против своей воли узнал, что работает в первом полностью распределенном министерстве. Что бы это ни значило. Терабайты корпоративного шлака он просто скормил ИИ и попросил сделать памятку. Да и ту решил прочесть позже.

Наконец он получил доступ к материалам дела, коих оказалось удручающе немного. Краткое резюме первичного осмотра и несколько видеофайлов.

Картина выходила такая. Космический корабль, построенный частной компанией по заказу государства, отправился к Марсу с двадцатью космонавтами. В экипаже только опытные космонавты, все оборудование испытано множеством других полетов, никаких проблем вплоть до посадки на Марсе не ожидалось.

Но примерно через полтора часа все находящиеся на корабле космонавты одновременно «потеряли сознание». Именно так — в кавычках.

Загадка кавычек раскрывалась с помощью многочисленных видео. Вот, например, капитан корабля — Максим Котенец. Мужчина с волевым подбородком и строгой складкой между бровями. Сидит, следит за какими-то показателями на панели. Иногда шевелит губами, что-то проговаривает. Корабль успешно выходит на орбиту, там запускает атомный двигатель, все идет по плану. Но вот наступает семьдесят восьмая минута полета, и лицо Максима — космонавта, кандидата наук, отца (Виктор мысленно добавил «комсомольца и спортсмена») — полностью расслабляется. Пропадает складка между бровями, теряется осмысленное выражение, да просто… исчезает что-то человеческое из взгляда.

С этого момента Максим ведет себя как не слишком умная обезьяна. Вероятно, сильно не дотягивающая до уровня шимпанзе. Лениво тыкает пальцем куда может дотянуться, безуспешно и не очень активно пытается освободиться из ремней, которыми пристегнут к креслу, а после развлекается выпусканием и втягиванием ниточки слюны.

Примерно в таком же состоянии оказывается и весь остальной экипаж. Это, конечно, вызывает некоторую растерянность в Центре управления полетами. И даже обеспокоенность. Чем более расслабленными становятся лица людей в космосе, тем более напряженными становятся лица людей на земле. В итоге кто-то жмет специальную кнопку и прерывает миссию. Корабль разворачивается и летит домой.

Что особенно странно — в какой-то момент космонавты приходят в себя. Но весьма условно. Опытные специалисты вдруг впадают в панику и ведут себя так, будто не понимают, где вообще находятся и что происходит. У того же капитана появляется будто бы чужое выражение лица.

Виктор ничего не понимал в психологии и космосе, но неплохо разбирался в бюрократии, поэтому на этот раз он очень внимательно изучил все должностные инструкции, приказы, распоряжения и обнаружил то, что искал. Ему нужно было найти не причину, по которой космонавты потеряли сознание, а причину провала миссии или лицо, либо группу лиц, несущее ответственность за произошедшее.

Виктор даже удивился, что в документах, написанных нежным, психологически стерильным, нетравмирующим новоязом («все на борьбу со стрессом и социальной напряженностью») вообще появилось такое тяжелое и пугающее слово, как «ответственность».

Виктор ничего не понимал в психологии и космосе, но неплохо разбирался в финансах и «группах лиц, несущих ответственность за». И его опыт подсказывал, что эти вещи почти всегда связаны. Поэтому достаточно идти по следу денег. Опять-таки ответственность. Ее можно возложить на кого-то, кто понимает в происходящем чуть больше, чем Виктор. И посмотреть, куда этот кто-то ее переложит.

***

— С формирования рабочей группы, конечно. Я имел дело с очень специфической областью. Специалистов в ней не так уж и много. Поэтому было принято решение опираться на экспертов, а не пытаться разобраться в том, чего не понимаю. Я в первую очередь руководитель. Как говорится, кадры решают все.

— Не слышал такой поговорки, — председатель посмотрел на других членов комиссии, как бы ища глазами человека, который с ней знаком, — Неважно. Насколько нам известно, первым привлеченным специалистом стал Дмитрий Кошелев. Ваш будущий заместитель. Почему именно он?

***

Всего-то три часа борьбы с интерфейсами — и вот Виктор сидит в виар-переговорке, во главе большого и пустого стола. Он задумчиво огляделся, пытаясь понять, что это значит. В следственной группе не было ни одного человека, кроме него самого? Или Виктор делает что-то неправильно? Вот тебе и распределенное министерство. А где обещанный «личный ассистент»?

Пришлось еще побороться с интерфейсами, чтобы обнаружить личное дело молодого человека по имени Дмитрий. Аж 2045 года рождения. Виктор нахмурился. Получается, его ассистенту примерно 15 лет? Какой точно сейчас год? Виктор полез в календарь. Чертов указ минздрава о снижении стресса распространялся даже на личные компьютеры, поэтому для того, чтобы добраться до текущей даты, нужно было закопаться в какие-то неведомые дебри и…

Виктор задрожавшей вдруг рукой снял очки и уставился на стену перед собой. Зачем-то прислушался к часам. Они все так же исправно щелкали. Эти часы ему подарили, когда он вышел на пенсию. И если календарь не врет, это случилось почти четверть века назад. Щелк-щелк-щелк. Как он вообще мог настолько ошибаться во времени? С другой стороны… Если нигде не упоминаются даты, а на каждое далеко отстоящее во времени дело автоматически устанавливается обратный отсчет… Но ошибиться почти на пятнадцать лет…

Виктор снова надел очки. Итак, Дмитрий Кошелев. Молодой человек тридцати одного года. Судя по профайлу… ученик третьего курса института. Виктор знал, что сейчас молодежь не торопится с получением образования и выбором профессии, но вот насколько не торопится, он и не представлял.

Судя по всему, работа личным ассистентом для Дмитрия станет стажировкой. Назначение он, как и Виктор, получил сегодня. Но с прохождением онбординга почему-то не торопился. Вполне вероятно, что он приступит к нему не раньше, чем завтра. А потом еще неделю будет смотреть видео о корпоративной этике министерства, нетравмирующей среде и чём-то там еще…

— Набери Кошелева, — велел Виктор умному дому.

— Я должен напомнить о том, что звонок без предупреждения может рассматриваться как вторжение в личное пространство, абьюз, харассмент и…

— И харам, — перебил Виктор. — Звони с рабочим идентификатором. Чтобы с эмблемой ведомства и все такое.

— Алло? — ответил растерянный мужской голос после нескольких гудков.

— Дмитрий, добрый день. Вас беспокоят из службы безопасности бан… из министерства психологической безопасности. Меня зовут Виктор, я руководитель специальной следственной группы. Скажите, пожалуйста, когда вы могли бы подключиться, подписать документы и приступить к расследованию марсианского инцидента?

— Какого инцидента?

— Новостные стримы не смотрите? — с некоторой укоризной спросил Виктор.

— Смотрю, — соврал Дмитрий.

— Ну вот. Кто-то же несет за это ответственность. Надо разбираться. И быстро.

— А я… я…

— А вы молодой и перспективный эксперт в области нейропсихологии, нам такой и нужен. Я же не ошибся?

— Да.

— Ну так подписывайте документы и надо приступать уже. Расследование не ждет.

— Конечно, понимаю, — растерянно ответил Дмитрий.

— Первое, чем я хочу, чтобы вы занялись, — организуйте встречу с советом директоров корпорации, — Виктор сверился с названием компании, которая строила корабль для полета на Марс, — «Космос У». Знаете такую?

— Да, — снова соврал Дмитрий.

— Встреча нужна в ближайшее время. По результату доложите.

— Понял!

Виктор отключился, снял очки, откинулся в кресле и потер затекшую шею. Ох уж эти зумеры. Или как современная молодежь называется?

***

— Я счел, что в составе следственной группы нужен человек с компетенциями Дмитрия. Это молодой и ценный специалист с уникальным, незашоренным взглядом. Если необходимо расследовать что-то, с чем никто и никогда не сталкивался, необходимо расширять горизонты мышления.

— Звучит логично, — нехотя согласился председатель комиссии под одобрительные шепотки в зале. — Расскажите подробнее о встрече с советом директоров компании «Космос У». Как вам удалось добиться такого активного содействия?

***

Дмитрий вышел на связь совсем скоро. Виктор не стал отвлекаться от нарезания салата, просто вывел звук без картинки. Уже по тону было понятно, что Диму постигла неудача. И вероятно, теперь ему потребуются отпуск и реабилитация. Он что-то спешно тараторил, Виктор долго слушал, не вдаваясь в детали, наконец устал.

— Дима, ну для этого секретари и существуют, чтобы кто попало не мог дозвониться до начальства.

— А зачем вы меня тогда заставили туда звонить?! Это неприлично! Она меня вообще не слушала! Я же говорил, надо написать им! — да тут полслова до слез осталось, понял Виктор.

— Потому что ты не «кто попало». Ну ты ж по делу! У тебя расследование, ты из уважаемой конторы в конце-то концов! Ну Дима!

Виктор в этот момент в бессильном отчаянии дернул рукой с ножом и порезался. Тут же освещение сменилось на мигающее красное и загундосил умный дом.

— Внимание, зафиксировано легкое кровотечение. Рекомендую вызвать…

— Заткнись! — зашипел Виктор и сунул порезанный палец в рот, тут же услышав возмущенно-растерянное сипение Димы. — Это я не тебе!

— Кому бы вы это ни сказали, так нельзя обращаться с людьми, — чуть ли не всхлипнул Дима. — Это не только травмирующе, токсично, но и неэффективно. Коммуникация должна быть взаимнодоброй и…

— Поучи батька́… — Виктор вовремя себя остановил. — В общем, не тебе меня учить эффективной коммуникации.

— Я сразу говорил, что звонить бесполезно! А вы какие-то первобытные методы используете!

— Отставить истерику. Сейчас я тебе покажу, как работают мои первобытные методы. Давай так. Если я устрою встречу в ближайшие сутки, то ты будешь делать все, что я говорю, а не вот эти вот твои… трататушки.

— Договорились, Виктор Маркович. А что такое трататушки? — поинтересовался Дима.

— Будешь хорошо себя вести — расскажу. Слушай, а можно как-то узнать, чем сейчас занимается их руководитель? И где он?

— Мы же министерство психологической безопасности! Я могу подключиться к его ИИ-психологу и…

Виктор отметил, что несмотря на некоторые минусы парень мгновенно ориентировался в ситуации и быстро находил то, чего сам Виктор не нашел бы никогда.

— Андрей Николаевич готовится к встрече с советом директоров.

— Где она и когда?

— Через полчаса. В их офисе.

— Встречаемся там.

— Это в офлайне, — зачем-то уточнил Дима.

— Ужас какой, — хмыкнул Виктор, — Погоди! А у тебя есть 3Д принтер?

— Конечно.

— Напечатай нам ксивы какие-нибудь внушительные. С эмблемами ведомства. Покажу тебе мои средневековые методы!

— А что такое ксивы?

Дима оказался светловолосым молодым человеком неопределенного возраста. Где-то между двадцатью и ста двадцатью на вид. Теперь все так выглядели. Набор стандартных пластических операций — нос, веки, подбородок. Полный рот имплантов, линзы, меняющие цвет глаз, ничего уникального. Все как у всех. Даже одежда не позволяла хоть что-то узнать о человеке.

Виктор вздохнул, забрал у своего ассистента массивное и внушительное удостоверение, дизайн которого они разработали совместно, после чего жестом велел следовать за ним, направляясь ко входу в здание, принадлежащее корпорации «Космос У».

Он прошел через охрану как нож сквозь масло. Его непроницаемая и уверенная мина позволила миновать две линии безопасности еще до того, как он достал удостоверение. Оно понадобилось только в приемной. Секретарша, вероятно, та самая, которая отказала Дмитрию в телефонном разговоре с начальством, уставилась на ксиву огромными голубыми глазами с наклееными даже не ресницами, а… крыльями, что ли…

— Минпсихбез, без паники.

— А… Мы…

— Андрей Николаич у себя?

— Там совещание, и…

— Понятно, на месте оставайтесь, мы с вами поговорим еще. А сейчас спокойно дверь открываем. Не переживайте, девушка, кнопочку просто нажмите.

Секретарша послушно и заторможенно ткнула пальцем в клавиатуру. Виктор уверенно толкнул двери. За ними оказалась небольшая, куда меньше, чем он ожидал, переговорная комната с панорамным окном. Настоящим. Не проектор, не экран. Окно. И вид за ним… скорее удручал. Бесконечные гигавысотки. Земли не видно, неба не видно. Просто серое марево, стекло, сталь. Что-то, больше похожее на абстрактную живопись, чем на вид из окна.

— Что происходит? — поинтересовался седой мужчина во главе стола, глядя на незнакомцев с раздраженной усталостью.

Виктор оценил его внешность и сразу понял, что детский уровень сложности закончился. Перед ним либо ровесник, либо человек, поживший до скачка. Он явно не из гиперинфантильного поколения Димы. Очевидно, это тот самый Андрей Николаевич. Главный акционер и директор по чему-то там. Все собравшиеся в этой комнате — директора. Но далеко не все акционеры.

— Министерство психологической безопасности. Руководитель специальной следственной группы — Виктор Маркович Брик. А это мой помощник. Полагаю, вы понимаете, почему я здесь?

— Мы уже давали показания полиции, боюсь, нам нечего добавить, — спокойно ответил седой за всех. — Я бы попросил вас оставить нас, если это возможно.

— В отличие от полиции, я на вашей стороне, — Виктор осмотрелся и занял свободный стул прямо напротив Андрея Николаевича. — Давайте так… Полиция не будет разбираться в причинах, им нужен крайний. Уж мы-то с вами понимаем это. Только не надо мне говорить, что мир изменился и почти бессмертные эльфы создали прекрасную землю будущего. Например, у меня в должностной инструкции так и написано: установить группу лиц, ответственных за. Понимаете?

— Понимаю. Что вы предлагаете?

Слишком уж спокойно прозвучало, такого просто на понт не взять.

— Проведем собственное расследование. Быстрее и качественнее, чем полиция. Я возьму в следственную группу ваших инженеров, ученых, хоть уборщицу, если она сможет убедительно объяснить, что произошло и кто виноват.

— То есть подозреваемые устроят собственное расследование, в ходе которого докажут, что они не подозреваемые? — хмыкнул седой.

— Я из министерства психологической безопасности. Нас не интересует справедливость, наша задача обеспечивать снижение социального напряжения и уровня стресса. Провал марсианской миссии здорово бьет по нашим ключевым кипиаям. Мне плевать, кто именно восстановит крепкий сон и пищеварение подотчетного населения. И опять-таки, дело в основном политическое. А в этой дисциплине победителей не судят. С подозреваемыми пусть разбираются полицейские. Не моя работа.

Седой молчал. Он неторопливо и внимательно рассматривал Виктора.

— А вам это зачем?

— А вы зачем в космос собрались? Очень непопулярное направление последние пятьдесят лет.

— Ладно, давайте обсудим это, но не прямо сейчас. Мне нужно двадцать минут, чтобы завершить встречу. Подождите меня в приемной, пожалуйста.

— С вами приятно иметь дело!

Виктор со вздохом встал и вышел из переговорки. Дима, так и не сумевший куда-то себя пристроить во время разговора, с радостью поспешил за ним. Они сели на диван и некоторое время молчали.

— Ну? — не выдержал Виктор.

— Ваши средневековые методы, несомненно, эффективны, но… — начал было Дима.

— Спор есть спор. Без всяких но.

— Я понимаю и не отказываюсь от спора. Но это неэкологичные и манипулятивные…

— Ты про-спо-рил.

— Хорошо, хорошо! Я буду стараться делать все, как вы говорите.

— Не надо стараться, надо делать!

— Ой, психолог так же говорит! — обрадовался Дима. — Делать, а не стараться, быть, а не казаться!

— Ну… — растерялся Виктор. — Так-то дело, конечно, говорит… Но…

— А можно личный вопрос? Я понимаю, что это не касается рабочих отношений, и если вы сочтете вопрос нарушающим границы…

— Господь! Да спрашивай уже!

— А почему вы издаете звуки, когда садитесь или встаете? Такие, типа… у-у-уф! О-о-ох!

— Эмм… Ну… Суставы… Спина

— Это все входит в базовую страховку, вам должны их заменить в поликлинике, если болят!

— Нет, не болят, — будто бы сам только что осознал этот факт Виктор. — Ничего не болит.

— Тогда почему вы издаете звуки?

— Это… Традиция. В мое время такой звук издавали… взрослые, зрелые, уважаемые и самодостаточные личности.

— Зачем?

— Подавали противоположному полу сигнал о том, что они достигли репродуктивного возраста и хотят вступить в половые отношения! — фыркнул Виктор.

— Я иногда жалею, что не пошел на историка-антрополога, — с неподдельной грустью протянул Дима.

***

— Потому что руководство и рядовые сотрудники компании понимали важность этого расследования и хотели оказать любую посильную помощь. Очень открытые и компетентные люди.

— Однако с полицией они общались не так… не с таким энтузиазмом, — отметил председатель комиссии.

— Возможно, стоит сменить вектор вопроса, раз уж мы говорим о расследовании? — предложил Виктор.

— То есть?

— Почему полиции, в отличие от моей группы, не удалось установить доверительный контакт с советом директоров?

— Есть предположения? — с очень плохо скрываемой неприязнью спросил председатель комиссии.

— Я не обладаю всей полнотой информации, но, как говорится, кадры решают все.

— Намекаете на некомпетентность сотрудников полиции?

— Намекаю на компетентность моих сотрудников.

— Ладно… Оставим. В момент включения сотрудников корпорации «Космос У» в состав следственной группы вы уже знали, что именно случилось с космонавтами?

***

Дима сидел на кресле в виар-очках и в очередной раз пересматривал видео. Может, он не был самым эффективным и быстро соображающим помощником в мире, но и бездельником его не назовешь. Жалко только, что он не умеет направлять свое внимание на то, что реально важно.

Пять минут назад Виктор занимался тем же, чем и Дима: просмотром видео с опросами космонавтов. Один за другим двадцать человек отвечали на вопросы человека, находящегося за кадром. Только первое Виктор посмотрел внимательно.

В нем капитан корабля, Максим Котенец со странно смущенным, если не испуганным, выражением лица садится в кресло напротив камеры и смотрит на кого-то, ожидая вопросов, инструкций, команд.

— Здравствуйте! — наконец звучит за кадром, — Я доктор. Мне сказали, что у вас возникли какие-то затруднения, думаю, нам стоит разобраться в этом?

— Да, знаете… — Максим как будто сам испугался собственного голоса, прочистил горло и продолжил. — Я не знаю, как оказался… В ракете. Наверное, у меня какое-то отклонение или… Эмм…

Он постоянно запинался, облизывал губы, вел себя как неуверенный подросток, а не опытный космонавт, капитан корабля и целый полковник. «Существуют ли сейчас полки́?» — подумал вдруг Виктор. Уже много лет как ни на одном стриме не говорили про армию, флот, даже МЧС. А уж про войны. Слишком стрессогенные темы. Все на борьбу с социальным напряжением.

— Конечно, я тут именно для того, чтобы помочь вам во всем разобраться, — спокойным, несколько пономарским тоном продолжал голос из-за кадра. — Как вас зовут?

— Игорь, — уверенно ответил Максим.

— А фамилия? — голос спрашивающего ничуть не изменился и ничем не выдал удивление.

— Смит.

— Ага, получается, Игорь Смит?

— Да! — усердно закивал Максим.

— А сколько вам лет?

— Двадцать два.

На самом деле, точно больше шестидесяти. Судя по досье, полковник родился совсем незадолго до скачка, где-то в конце десятых. Но почему-то сам он так не считал.

Родился Игорь Смит в Вермонте, штат Москва. Или наоборот — точно он не помнил. Случилось это аж в 1861 году. Как раз после прибытия Мэйфлауэра на Болотный остров и основания там Гонконга.

Попытки детализировать какие-то воспоминания приводили к провалу. Максим путался, сбивался, злился. Остальные видео Виктор глянул фрагментами. С другими космонавтами, происходило то же самое. Все они считали себя другими, никогда не существовавшими людьми из разных эпох. Кто-то рассказывал более складные истории, кто-то менее.

Наконец Дима снял очки, устало потер глаза и признался.

— Я ничего не понимаю. Нам про такое в универе не рассказывали. Мне кажется, я тут бесполезен.

— Если тебя это успокоит — я тоже ничего не понимаю. И у меня даже нет психологического образования.

— А как вы получили свою должность? — удивился Дима.

— Ну… Меня просто пригласили…

— Вас сразу взяли на такую высокую должность?!

— Так.

— Без испытательной десятки даже?!

— Я очень опытный и ценный специалист, — пожал плечами Виктор. — Я родился еще до скачка.

— Это неприличный вопрос, но…

— Задавай.

— Насколько до?

— В восемьдесят первом.

— О-фи-ге-ть! — вытаращил глаза Дима.

— По слогам неправильно разбил, — вздохнул Виктор.

В этот момент открылась дверь, и в кабинет вошел Андрей Николаевич, которого Виктор уже окончательно нарек Седым.

— Посмотрели видео с допросами? — поинтересовался он, садясь напротив Виктора.

— Посмотрели.

— Что скажете?

— Дмитрий, будь добр, — велел Виктор.

Дима растерянно встал с места, как нерадивый школьник, и замялся.

— А… Ну…

— Спасибо, садись. Как видите мой ведущий научный сотрудник полагает, что видео с допросами увлекательны, но не информативны.

Виктор сцепился взглядом с Седым. Некоторое время они не мигая смотрели друг на друга.

— Нина, будь так добра, принеси нам три… — хозяин кабинета задумался на пару секунд. — Нет, два стакана виски.

— У вас тут дисциплина… — заметил Виктор. — Как раньше прям.

— Нет, — покачал головой Седой. — Даже не близко. Как раньше уже не бывает.

— Ну, помощница как минимум не спорила с вами… об этичности или опасности употребления алкоголя.

— Ну тут особый случай, — вздохнул Седой. — Это моя дочка.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Нина с подносом. Та самая девица с накладными ресницами невероятной длины. Она явно не привыкла носить что-то на подносе, поэтому шагала медленно, очень сосредоточенно и даже прикусила губу, будто это как-то могло помочь.

Дима, все это время почему-то стоявший столбом, вдруг сел. Причем как-то грузно, медленно и с таким протяжным стоном, словно его разбил радикулит. Седой и Виктор удивленно переглянулись. Нина, занятая своим делом, никакого внимания на произошедшее не обратила. Наконец она поставила на стол два стакана с виски и выпорхнула из кабинета. Седой с Виктором чокнулись и сделали по глотку. Некоторое время помолчали.

— И как тебе? — поинтересовался хозяин кабинета.

— Я очень давно не пил, конечно, но это определенно не виски, — заключил Виктор. — Это коньяк. Тест на возраст пройден?

— Да, но это нечаянный тест. Нина просто перепутала… — доставая из внутреннего кармана пачку сигарет вздохнул Седой. — Мой помощник свяжется с вашим. Мы дадим вам доступ ко всему, что потребуется.

— Какие гипотезы у ваших ученых? — спросил Виктор. — Что с космонавтами?

— Пока ничего конкретного, — хозяин кабинета закурил, с удовольствием затянулся и предложил сигарету гостю.

— Нет, спасибо. Я и раньше-то эту заразу терпеть не мог.

— Самое время попробовать теперь. Рак не страшен, любой орган заменяется, никаких проблем со здоровьем — хоть укурись.

— Теперь это особенно бессмысленно, — возразил Виктор. — Раньше это было отвратительно вонючим, но модным и мужественным актом саморазрушения. Это было заявление. Манифест. Мне плевать на свою жизнь, я ее прожгу и умру молодым. Я настоящий самец. А теперь что? В чем риск? Все равно что угрожать обществу перерезать себе вены детской пластиковой ложечкой.

— А можно мне попробовать? — вдруг вклинился Дима.

— А тебе закон запрещает. — отбрил его Виктор. — Как и всем, родившимся после 2030 года. Вернемся к космонавтам. Что у вас есть?

— Есть одна идея, но она потребует времени для проверки… — с сомнением протянул седой.

— Убедите меня, что нам надо тратить на это силы. — предложил Виктор. — Чтобы я мог убедить в этом мое начальство. И ежедневно докладывать о результатах. Опережающих любые планы и сроки, конечно.

— Пятилетку за четыре года?

— За неделю. Что у вас за версия?

— Не у меня, — заметил седой. — У одного толкового молодого паренька.

— Ох уж эти толковые молодые… — вздохнул Виктор.

— Что есть на земле, чего нет в космосе?

— Атмосфера! — Дима разве что не подпрыгнул.

— Это тоже, конечно…

— Товарищу майору будете свои загадки загадывать, — фыркнул Виктор. — У меня нет ни времени, ни желания этим заниматься.

Краем глаза он видел, как скис Дима. Вот кто с удовольствием поиграл бы в загадки. Как ребенок, ей-богу.

— Хорошо, все космонавты потеряли сознание в семидесяти двух тысячах километров от Земли. Примерно на этом же расстоянии проходит граница магнитосферы, — спокойно принял изменившиеся условия диалога хозяин кабинета. — Чтобы не играть дальше в загадки поясню, что это и для чего оно нужно. Как понятно из названия, это магнитное поле Земли. Главный его плюс — оно защищает нас от солнечного ветра и космической радиации. Заряженные частицы, которые могли бы убить все живое на Земле, отклоняются магнитосферой.

— Соответственно, за ее пределами естественной защиты от космической радиации нет, — понял Виктор. — Но, я думаю, ракеты строят не идиоты, предусмотрено какое-то экранирование?

— Естественно, — заверил его Седой.

— А если оно не сработало? — предположил Дима.

— Или кто-то распилил выделенные на него деньги, — повысил градус Виктор, внимательно разглядывая хозяина кабинета.

— Люди на видео похожи на жертв радиации? — вопросом на вопрос ответил тот. — Что за излучение приводит к массовому помешательству?

— Такое случалось ранее? — вскинулся Дима.

— Нет, — покачал головой Седой.

— Но люди же летали на Луну, примерно в ваше время.

— Наше время еще не прошло, — заметил Виктор.

— Ну да… — смутился Дима. — Так вот, если дело в этой вашей магнитосфере, а не в радиации, то почему люди добрались до Луны?

— Если они там были, конечно, — усмехнулся Виктор, с теплотой вспоминая теории заговора времен своей молодости.

— Смотрите, — хозяин кабинета махнул рукой и перед ними в воздухе возникла голограмма голубой планеты с узнаваемыми очертаниями материков. — Магнитосфера — это не шар.

На голограмме появилась синяя светящаяся оболочка вокруг Земли. Шарообразной она была только с одной стороны, а с другой растягивалась в длинный хвост.

— А почему так? — не понял Дима.

— Солнечный ветер.

На макете появилась огромная звезда, на поверхности которой то и дело возникали протуберанцы, отправляющие в космос тонны вещества. Все эти разогнанные частицы летели к Земле, но в большинстве отклонялись, натыкаясь на магнитосферу. При этом они как будто бы ее продавливали, деформировали. А с противоположной стороны образовывался хвост. Затем на макете появилась Луна. Она крутилась вокруг Земли, периодически оказываясь в том самом хвосте.

— Так вот, на самом деле люди никогда не покидали пределов магнитосферы, — торжественно заявил хозяин кабинета. — Вот маршрут «Апполона 11».

Появилась схематичная ракета, которая двинулась к Луне в тот момент, когда спутник Земли подлетал к хвосту магнитосферы. А совершил посадку и улетел еще до того, как Луна из хвоста вышла.

Потом стали появляться другие. Десятки и сотни маршрутов космонавтов. Почти все они крутились по орбите, либо оставались в хвосте магнитосферы.

— Допустим, — согласился Виктор. — Что это значит?

— Мы не знаем, — пожал плечами Седой. — С таким никто и никогда не сталкивался. Нужно проводить эксперименты, проверять гипотезы.

— Вам лучше бы иметь что-то поинтереснее, чем… кино и домыслы.

— На это нужно время.

— Сколько?

— Для строительства экранированной…

— Сколько времени вам нужно? — перебил Виктор.

— Хотя бы полгода.

— У вас есть два месяца на проверку этих ваших гипотез. Думаю, даже меньше. Все это время ваши специалисты будут помогать Дмитрию делать красивые отчеты о ходе расследования. Содержательные и увлекательные настолько, что все должны хотеть, чтобы это не закончилось никогда. Это должно быть такое шоу, чтобы ради него стоило жить. Понятно?

— Мы космосом занимаемся, а не сериалы снимаем, — хмуро заметил Седой.

— Так наймите сценаристов и сделайте космос интереснее сериалов. Может, тогда вот они, — Виктор показал на Диму, — им заинтересуются и захотят развивать космическую отрасль? И я очень надеюсь, что ваши эксперименты докажут, что дело в магнитосфере.

Он двинулся к выходу, не дожидаясь ответа и не оглядываясь. Дима поспешил следом. Виктор видел в отражении, что его помощник, то ли сознательно, то ли невольно, копирует его позу, походку, задранный подбородок. И тоже не оглядывается.

А вот в приемной у него вышла какая-то заминка. Виктор уже прошел половину пути до лифта, когда Дима выскочил в коридор и припустил за начальником бегом.

— Зачем вы ему помогаете? Мы же должны проводить расследование!

— И мы его проведем.

— Я не понимаю! Вы сами себе противоречите! Только что говорили одно, теперь другое! Вы ему верите или нет?!

— Верю, — кивнул Виктор. — Или нет.

— Да или нет?!

— И то, и то.

— Как это?

— Суперпозиция. Как в квантовой механике.

— Вы не электрон! — заходя за начальником в лифт, злился Дима.

— Все мы немножко электроны, — возразил Виктор и нажал на кнопку первого этажа. — Прекрати эмоционировать там, где это не требуется.

— Но…

— Помолчи.

И только когда они покинули здание, в котором расположилась штаб-квартира корпорации «Космос У», Виктор приказал Диме:

— Раздели всех специалистов, которых даст Андрей Николаевич, на мелкие группы и заставь играть друг против друга. Надо исключить все самые банальные причины провала. Например, поломки, вдруг там газ какой утек, и от него космонавты… пострадали. Не знаю. Ну и радиация космическая. Все-таки. Он не сказал напрямую, что это точно не она. Что-то темнит.

— То есть вы ему все-таки не верите?! Так а почему…

— Главное, чтобы он думал, что я ему доверяю. Всегда кажись глупее и слабее чем есть, Дима. Все, занимайся. А я поеду писать отчет.

***

— Нет, конечно, откуда в самом начале расследования мы могли что-то знать? Мы с одинаковой тщательностью рассматривали сотни версий, отсеивая одну за другой. Наши ученые проводили эксперименты, считали и моделировали. Именно поэтому следственная группа так разрослась.

— Кстати, об этом. Зачем вы наняли, — председатель комиссии сверился с записями, — почти сорок человек, не имеющих никакого отношения ни к космосу, ни к психологии, не ученых вообще?

— Каждый день следственная группа обрабатывала огромный объем информации. Потом все это компилировалось, переводилось с научного на человеческий и публиковалось в удобной для неравнодушных граждан форме. Для этого нам и понадобился пиар-отдел. Неужели никто в этом зале не следил за нашими ежедневными отчетами?

По помещению прошел одобрительный шум голосов. Такой, будто речь шла о вчерашнем футбольном матче или фильме или еще каком-то эмоциональном событии, объединяющем людей, которых больше ничего не связывает. Делающем их чуть ближе друг к другу.

— Тишина, — призвал к порядку председатель комиссии. — Скажите, утаивали ли вы или члены следственной группы какую-то информацию от полиции?

***

— Я вижу значительный прогресс, — сказал ИИ-психолог. — Как вы считаете, что вам помогает?

— Я выполняю ваши рекомендации, — глядя на часы поверх головы голограммы сказал Виктор.

— Вы имеете в виду работу?

— Угу. И домашнее животное завел.

— Да? И кто это?

— Рептилия, кажется. Ассистент обыкновенный. Глуповатый, но уморительный. Зовут Дима.

— Что дает вам этот токсичный юмор?

— Ощущение, что я еще жив.

— В какой момент вы стали в этом сомневаться?

— С рождения. На самом деле, Дима — парень неплохой… — ему стоило некоторого труда не закончить эту фразу. — Нормальный он. Учит меня всякой современной… фигне. Странный, конечно, но… Кто сейчас нормальный? О, время вышло.

— Верно, к сожалению, время…

Виктор уже не слушал, он спешно надел очки и отправился в свой виар-кабинет. Там его уже ждал Дима. Его аватар сидел на диване напротив ИИ-секретаря с отсутствующим выражением лица.

— АФГ? — спросил Виктор у Димы.

Словечко это он у него же и почерпнул. Когда-то говорили АФК, а теперь вот АФГ, где последняя буква это либо Glasses либо Gear. Аватар вдруг ожил.

— Нет, я тут.

— Как у нас дела?

— Андрей Николаевич нас обманул. Оказывается, у корабля были проблемы с экранированием, — он махнул рукой, вызывая в центре кабинета голограмму. — Вот спецификации и патенты. Там должно было примеряться какое-то уникальное решение. Новая разработка, аналогов нет. Испытания проводились в каком-то там закрытом режиме, ничего не понятно, все мутно. Я так понимаю, оно просто не работает.

— Как узнал?

— Одна из групп ученых стала колоться после того, как я намекнул, что соседняя группа выдвинула версию, дискредитирующую их.

Виктор мысленно похвалил своего помощника. Быстро учится паренек, будет из него толк.

— Неплохо. И что говорят яйцеголовые?

— Откуда вообще это ужасное слово?!

— Извини, вырвалось, давай к делу.

— Экранирование разрабатывала сторонняя компания. Результат работы принимали люди, которых очень просили подписать все не глядя.

— А кому принадлежит эта «сторонняя компания»? — что-то почувствовав, поинтересовался Виктор и жестом потянул к себе ту часть голограммы, которая его интересовала.

— Дочке Андрея Николаевича, — с некоторым разочарованием протянул Дима.

— Я думал, таких глупых схем уже не существует, — удивился Виктор. — А нет, вечноживая классика!

— Чему вы радуетесь?

— Тому, что взял нашего друга за задницу!

— Конец расследования, получается? — неожиданно грустно спросил Дима.

— Нет, конечно. Не переживай. На нас работы еще хватит. С экранированием они, конечно… накосячили, но от космической радиации двадцать человек не могут начать считать себя другими людьми. Как ни крути.

— Или могут? — возразил Дима.

— У тебя целая толпа ученых под рукой. Доказывайте, что не могут.

— Зачем? — не понял Дима. — Нет, я не то чтобы сомневаюсь в ваших методах, просто…

— Думаешь, полиция это не найдет? Не думаю, что у нас большая фора. Нужно такое убедительное доказательство, что это не связанные вещи, чтобы даже космонавты поверили.

— Сделаем… А дальше что? Это же все равно конец. Этого достаточно, чтобы его посадить.

— Время выиграем. По главному-то вопросу он невиновен. А после эксперимента, если все сработает, мы в крайнем случае и без него обойдемся.

— Почему? — удивился Дима.

— Увидишь.

— А… — он замялся на секунду, — а чего мы вообще хотим добиться?

— Психологической устойчивости, снижения уровня социального напряжения и стресса, конечно, — слишком уж экзальтированно и пародийно выдал Виктор.

— Я серьезно.

— С чего вдруг такие вопросы?

— Психолог сказал мне разобраться с моей мотивацией в этом проекте.

— Не пробовал его игнорировать? Он, чай, не боженька, чтоб все его заповеди исполнять.

Дима уставился на шефа как на сумасшедшего. Виктор почему-то только сейчас понял, почему это поколение не говорит «мой психолог сказал», потому что нет моего и твоего психолога, он один. Один для всех. Хоть и в разных обличиях. В зависимости от твоего психопрофиля. Кого ты лучше будешь воспринимать. Или, напротив, кто тебя будет больше раздражать и, как следствие, ускорит работу над какими-то твоими особенностями. В общем, психолог един. Прямо как Бог…

— Виктор Маркович? — с некоторым раздражением позвал Дима, кажется, не в первый раз — АФГ?

— Нет, я тут. Чего мы хотим добиться? — его вдруг осенило, в эту игру может играть не только городской ИИ. — Ты предлагаешь мне разобраться с твоей мотивацией вместо тебя? Как это у вас называется? Перекладывание ответственности?

— Ой… — Дима растерялся. — Действительно…

— Я здесь не для того, чтобы жить за тебя или оправдывать возложенные тобой ожидания. Я тут просто работаю, — он посмотрел на руку, но у его аватара, конечно же, не было часов. — И мне, кстати, пора.

— Почему вы все время смотрите на руку? — судя по тону, Дима пребывал где-то в глубине собственных мыслей, а вопрос вырвался сам собой.

— А ты же, наверное, не то что механическими часами пользоваться не умеешь, ты вообще не застал наручных часов? Вообще никаких. Ладно, давай потом расскажу. Ты занимайся научно-популярным объяснением на тему «космическая радиация и марсианский феномен», а у меня дела. У тебя два-три дня, не больше. Когда всплывет махинация с экранированием, мы должны будем в ту же секунду опубликовать наш научпоп. Понятно?

— Сделаем, — все еще задумчиво протянул Дима.

— На работе — работай. Рефлексии свои в свободное время рефлексируй! — разозлился Виктор.

— У меня нет свободного времени!

— Это ли не прекрасно?!

Виктор отключился и снял очки. Очень неподходящее время для экзистенциальных вопросов. С другой стороны, вечное самокопание и есть жизнь этого поколения. Если они что-то не отрефлексировали и не обсудили с психологом, то этого вообще не было.

Кажется, до штаб-квартиры «Космос У» он долетел на чистой ярости, а не на метро. На этот раз ему не понадобилась даже ксива. Никто не посмел бы его остановить. Даже дочка, сменившая цвет глаз, но все так же хлопающая длиннющими ресницами, никаких вопросов не задавала. Только посмотрела на Виктора чуть виновато. Или ему показалось? Просто теперь он знает чуть больше, и это знание делает мир чуть хуже.

— Вот чего тебе не хватало, а? — едва войдя в кабинет, спросил Виктор. — Чего у тебя нету?

— В каком смысле? — поинтересовался Седой.

— Не надо спектакль этот устраивать, мы нашли твои махинации с экранированием.

— И чего ты хочешь? — делая какие-то едва заметные жесты руками, спросил Седой.

Виктор понял, что он отключал камеры, микрофоны и прочие датчики.

— Ничего, — пожал он плечами. — Я тебя просто посажу.

— Ну ты бы тогда не пришел сюда? — Седой комично задрал брови и скривил рот. — Ошибаюсь?

Виктор сел напротив хозяина кабинета и откинулся в кресле. Долго смотрел на собеседника, наконец, решил что-то для себя.

— Мне правда интересно, зачем.

— Что «зачем»?

— Зачем воровать на этом проекте?

— А чем он хуже или лучше других? — пожал плечами Седой.

— Это бюджетные деньги. А времена давно поменялись. Все можно отследить, все узнать.

— Как же я скучаю по временам, когда можно было так — оп, чемодан налика на стол, — тон его вовсе не был ни ностальгическим, ни мечтательным. — А зачем тебе все это знать? Что за интерес? Чисто научный? По долгу службы? Типа, как мозги вора работают? Какие мотивы, и все такое?

— Андрей Николаевич, — наклонившись вперед и внимательно глядя в глаза собеседнику, протянул Виктор. — Не надо мне врать. Я в десятых годах насмотрелся на откатчиков. Я знаю, что за люди этим занимаются. Знаю, зачем, почему. Как выглядят, что хотят. Как думают.

— И что?

— А то, что ты вообще не вор, — вдруг сообразил Виктор. — Ты и не крал ничего.

— Это как? — удивился Седой.

— Ты столько лет строил эту корпорацию, столько сил положил, чтобы космические программы не свернули вообще. Чтобы хоть как-то космос исследовали. А потом на какой-то копеечной ерунде проворовался? Глупость же.

— Бывает и так.

Это прозвучало настолько неубедительно, слабо, нервно, что и сам Седой поморщился.

— То есть это реально твоя дочь сделала? — покачал головой Виктор. — Попилила деньги, выделенные на разработку экранирования от космической радиации? Я думал, их поколение таким не занимается…

— Нет, не так. Она виновата только в том, что… не знаю даже, в чем. Компанию создал я, инвестировал в нее я, подобрал ученых я. Надо было только руководить проектом. А она его просрала. Это не воровство, понимаешь? Ей просто… неинтересно это было.

— Интересно, не интересно, проект-то что помешало до ума довести?

— Я тебе серьезно говорю. Не интересно. Космос этот — кому он нужен? Она занята самопознанием. Открывает глубины собственного… хрен его знает чего.

Седой зло махнул рукой, и столешница перед ним раздвинулась. Из отверстия выехали запотевшая бутылка и набор стаканов. Он с волшебным хрустом открутил крышку и стал разливать виски.

— У тебя нету детей?

— Не-а, — Виктор отрицательно помотал головой.

— Оно и видно. Но… ты меня поймешь все равно. Продолжительность жизни теперь почти бесконечная, численность населения замерла, работы нет. Вообще. Десятилетиями. Каждый клерк держится за свою должность. Люди в стажерах по тридцать лет ходят, понимаешь?

— И? — принимая от Седого стакан, фыркнул Виктор.

— Все замерло! И чтобы это не взорвалось к хренам, мы все забетонировали программой борьбы со стрессом! Даже год непонятно какой, потому что календари и даты нельзя публично демонстрировать. Новояз, все такое нежное, обтекаемое, травоядное. И психологи, психологи, психологи! Надо смотреть внутрь себя, проработать жадность, злость, зависть и какие там еще грехи бывают?

Седой прервался, чтобы сделать большой глоток. Виктор последовал его примеру. На этот раз действительно виски. И хороший. Кажется.

— Ну вот мы же с тобой понимаем зачем это, да? Нет зависти? Никто не подожжет мой особняк, не угонит мою машину. Нет злобы? Никто не выйдет на улицу, чтобы ломать и крушить. Нет жадности? Никто не будет выгадывать сделку со сверхприбылью. Но! Никто не сделает новый бизнес, никто не добьется большего, чем предшественники, никто не пробежит стометровку быстрее и никто не устроит революцию, а? Ты знаешь. Я знаю. А они, — Седой указал себе за спину, в сторону приемной, где сидела его дочь, — они не знают. Они, как бараны, верят во всю эту чушь. И прорабатывают себя, как будто не к психологу ходят, а постриг монастырский приняли! Молятся они! А я хотел ей показать… Что это за чувство, когда ты что-то можешь. На что-то влияешь. Когда реальность можно гнуть руками!

Он сжал правую руку в кулак и показал Виктору. Потом сделал еще один большой глоток, осушил стакан и со стуком поставил его на стол.

— А ей это не надо. Ей психолог велел с мотивацией разобраться и проработать отношения с отцом.

— А ты не думал, что это работает? Что так жить и надо. Работать со своей злостью, завистью и прочим. Становиться чуть лучше и реально задавать себе вопрос — а оно мне надо? Или пусть папа сам играется в бизнес, который хочет мне напихать?

— Я думал, — покивал Седой и даже приложил руку к груди. — Дай им бог здоровья! Все стало безопасно, прилично. Здорово. Только один вопрос — а они сами чего хотят, а? Им же ничего не нужно! Никаких интересов вообще!

— Становиться лучше хотят. Или хотя бы не становиться хуже. — неуверенно предположил Виктор.

— И зачем? Чтобы что? Где их достижения? Не нашего поколения, не наших отцов и дедов. Все вокруг — наша работа! Они не сделали ничего. И космос им на хрен не нужен! А мы им грезили! Помнишь? Ну? По ночам с фонариком зачитывались. Вырасту — к звездам полечу! Космонавтом буду! Вот наступило будущее — и? Никто никуда не летит. Потому что не хочет. Потому что они хотят развиваться вглубь себя. Вечно! Учитывая продолжительность жизни. И да, Витя, я столько сил положил, чтобы эту космическую программу затеять! Ты даже представить не можешь. И теперь все пошло по одному месту!

— На первый раз прощаю, — вздохнул Виктор.

— Косяк с экранированием? Ты-то прощаешь! А менты когда найдут? А электорат, так сказать?!

— Прощаю твою фамильярность, — отставив стакан пояснил Виктор. — Я тебе не Витя. И не друг вообще. Надо будет — перейдем на «вы». Выдрючу, высушу, выкину. И не надо на меня так смотреть. Эмпатия, принятие и что там еще — это к поколению твоей дочки. А мне нужен результат.

Они сцепились взглядами. На секунду Виктор испугался, что Седой сломается. Не выдержит давления. Что вместо злости и желания биться в нём проснется жалость к себе. Но потом он увидел, как зрачки хозяина кабинета чуть сузились, брови сошлись.

— Идем, — он встал с кресла и махнул рукой.

— Куда? — Виктор не двинулся с места.

— Мы построили полностью экранированное помещение. Абсолютно. Раньше такого никто не делал. Всегда оставался какой-то фон. Малейшие значения электромагнитного поля. Теперь — нет.

— То есть вы воспроизвели условия отсутствия магнитосферы?

— Да. Буквально только что закончили.

— Это другой разговор.

Они вышли из кабинета, прошли приемную, бросив одинаково осуждающие взгляды на пустующее место помощницы и вышли в коридор. Спустились на лифте на минус пятый этаж и перешли в другой лифт. Явно не предназначенный для обычных посетителей. Он не блестел, не светился, музыка в нем не играла. И пах свежим пластиком. Совсем новый.

Ехали они недолго и вышли в явно техническом помещении. Без лишней красоты, исключительно унитарном. Тут сновали туда-сюда люди в спецовках и халатах. Седой уверенно повел за собой Виктора.

Они прошли через несколько помещений и наконец оказались у огромной шлюзовой двери.

— Хотите, чтобы мы открыли, Андрей Николаевич? — подсуетился кто-то из персонала.

— Хочешь? — переадресовал он Виктору вопрос.

— Это та самая суперэкранированная комната?

— Да!

— Не впечатляет. Лучше покажите мне результаты опытов. И хорошо бы им совпасть с вашей теорией.

— Ладно, давайте, — вздохнул Седой и подал кому-то знак, судя по всему, ему хотелось похвастаться своим детищем, поэтому он начал нагружать Виктора совершенно ненужными знаниями о строительстве суперэкранированного помещения.

Виктора волновало совсем другое. Он крутил головой, высматривая среди людей в халатах и спецовках… кого? Кого-то отличающегося. И не ошибся. К комнате шел сосредоточенный мужчина в комбинезоне. За ним шагали два умника.

— Откуда…

— Доброволец, — предвосхитил вопрос Седой. — Мы никого не заставляли.

— Если все пойдет по плану, то с ним будет то же самое, что и с космонавтами?

— Да.

— Вы же взяли все возможные подписи, соглашения, отказы от ответственности и тому подобное?

— Конечно, — заверил его Седой.

И мы оба знаем, как сложно будет это легализовать, подумал Виктор. Не та эпоха для опытов на людях. Даже добровольных. Их проводили в комнату с экранами, на которых транслировалось происходящее в суперэкранированной комнате.

Кто-то дал подал сигнал, началась запись эксперимента. Каждый ученый занимался своим делом. Включались какие-то приборы, звучали команды, настраивалось оборудование. Виктор даже не пытался понять. Он внимательно наблюдал за мужчиной в сером комбинезоне, который вошел в пустую комнату с мягким полом и, вероятно, столь же мягкими стенами. Мужчина настороженно осмотрелся, потом покрутился на месте, не зная, куда себя деть. Дверь закрылась, прозвучало еще несколько команд, что-то зажужжало и… мужчина вдруг изменил позу. Покачнулся, опустил плечи, сгорбился, чуть наклонился вперед. На другом экране крупным планом показывалось лицо. Оно тоже стало расслабленным. Неестественно расслабленным, как у капитана корабля, летящего к Марсу.

Ученые наперебой что-то загомонили. Громко зачитывали показания датчиков. Особенно их обрадовало резкое снижение каких-то там альфа-ритмов. Виктор потер лицо с облегчением и ужасом одновременно. Его ставка сыграла. Но какой ценой они это доказали?

Он не понял, насколько глубоко ушел в собственные мысли. Но вернулся в реальность потому, что вокруг царила полная тишина. Атмосфера в помещении изменилась. Все внимательно смотрели на экраны.

Комната уже была открыта, в ней помимо мужчины в комбинезоне находилось несколько ученых. Они разговаривали с подопытным. И тот вполне осмысленно отвечал.

— Он себя помнит и осознает? — уточнил Виктор.

— Кажется, да, — ответил Седой. — Но он точно терял сознание. Как и космонавты! Мы что-то сделали неправильно!

— Вы неправильно воспроизвели условия, в которых оказались космонавты, — вздохнул Виктор.

Все повернулись к нему, кроме Седого. Тот продолжал смотреть на экран, очевидно, поняв, о чем речь. Наконец он вздохнул.

— Всем выйти.

Ученые, столпившиеся в комнате, послушно и даже с удовольствием ее покинули. Седой устало провел рукой по волосам.

— Космическая радиация?

— На корабле же были проблемы с экранированием, так? — Виктор не смотрел на собеседника, он рассматривал мужчину в комбинезоне. — А значит, и положенной защиты от радиации не было.

— Как мы такое легализуем?

— Это моя забота. Твоя забота — найти людей, которые согласятся облучаться и облучать других. Результаты нужны срочно. Буквально вчера.

***

— Я не могу отвечать за каждого члена следственной группы, но точно могу сказать, что я сотрудничал с полицией и делился с ними теми данными, которые могли хоть как-то помочь следствию. И вам это известно, — Виктор выделил слово «вам».

— Что вы имеете в виду? — уточнил председатель комиссии.

— Насколько мне известно, именно вы руководили полицейским расследованием и получили от моего помощника данные о махинациях с экранированием корабля? Еще до… трагедии.

— Фактически это произошло после.

— Данные отправили вам, как только стало известно.

— Давайте к трагедии. Что, по-вашему, произошло?

***

Виктор вошел в свою виар-приемную и сразу же скомандовал:

— Отправляй полиции данные по махинациям с экранированием корабля.

— Кому-то конкретному или…

— У них там есть какой-то черт, который расследование на карандаше держит.

— На чем?

— Да какая разница, на чем! — разозлился Виктор. — Отправляй!

— Готово.

Он отметил про себя оперативность. Дима действительно все подготовил. Золотой паренек просто. Ни одного сбоя с того момента, как проиграл спор.

— Теперь нам надо подумать, как правильно использовать вот это.

Виктор махнул рукой, и на стене кабинета запустилось видео. Перед камерой сидел хмурый Андрей Николаевич. Он сфокусировал пьяный взгляд где-то за кадром и заговорил довольно невнятным голосом.

— Я думаю, осталось не так уж много времени прежде чем расследование выйдет на меня… Но дело даже не в этом. Просто какие-то цены можно платить только из своего кармана. Какие-то вещи не делаются за чужой счет… Нельзя лететь к звездам на чужих крыльях. Или мне все это просто обрыдло. Ну чего вот дальше? А? На хрен все это надо? Тьфу… Короче. ИИ-ассистент запустит все необходимое оборудование, проведет эксперимент, потом отключит излучатель и свяжется с кем надо. Все данные приложит. Знаешь, Вить, такое дело. Это ж все неправда. Мы не такие, мы же все время что-то изображаем перед кем-то. А они другие. Они не притворяются. Как там… Делать, а не стараться, быть, а не казаться. Ой, млин… — он постучал себя по губам. — Палево, да? И ты ж не любишь, когда я тебя Витей называю. А и че ты мне теперь сделаешь?! Ладно, не обижайся. Удали потом… Ой, тоже мне… Ладно, птичка, не скучай.

— Какая птичка? — зачем-то спросил Виктор.

— Он про Нину, — завороженным голосом рефлекторно ответил Дима.

— Про кого?

— Дочь.

На видео Андрей Николаевич вошел в знакомую Виктору дверь. Оказался в несколько изменившейся комнате. Теперь в ней находилась какая-то громоздкая установка. Догадаться о ее предназначении было несложно. Она должна была имитировать космическую радиацию. Облучать.

Оборудование, которое в прошлый раз включали ученые, запускалось тоже как будто само, по волшебству. Предобученный ИИ, явно взломанный, с вырезанной моралью, активировал приводы и дверь в комнату закрылась.

Крупный план на лицо Седого. Пропала складка между бровями. Приоткрылся рот. Все это было уже знакомо Виктору. Сознание покинуло, казалось бы, грозного директора корпорации «Космос У». Скоро заработала облучающая установка. Она не выключалась столько же времени, сколько космонавты провели за пределами магнитосферы. Седой походил по комнате, потрогал стены, прилег, поковырял в носу и съел козявку. В целом он напоминал скучающую обезьяну в костюме и от этого становилось жутко.

Наконец оборудование выключилось, ИИ открыл дверь, и буквально через несколько секунд выражение лица Седого изменилось с расслабленного на растерянное и даже испуганное. Он поднялся с пола, прижался к стене и напряженно замер, осматриваясь.

— Что это вообще такое? — хриплым голосом спросил Дима.

— Это доказательство того, что сознание находится не в голове. В голове только приемник. И его можно повредить космической радиацией. А приемник как-то связан с магнитосферой.

— Что это за комната? Кто это построил? Что за чертовщина?! — Дима не мог оторвать взгляд от экрана, на котором ИИ приступил к опросу бывшего Андрея Николаевича.

Теперь это был Николас Дельгадо. Сорока пяти лет. И жил он где-то в недалеком будущем.

— Он и построил, — объяснил Виктор. — Чтобы провести вот этот эксперимент. Бери данные, поднимай с постелей ученых и пиар-отдел. Работайте. Срочно.

— Какой отдел? Какие данные? — Дима растерянно посмотрел на начальника. — Он же… Он же все! Дурак теперь!

— Будь добр, сделай так, чтобы он был дураком не зря, — медленно и терпеливо попросил Виктор. — Используй его результаты. Человечество на пороге величайшего открытия.

— Да, конечно, простите! Я сейчас же… А, стоп! Так он где-то в какой-то комнате сейчас? Его же вытащить надо!

— Я этим займусь, иди работай.

***

— Несмотря на то, что Андрей Николаевич был преступником, он был человеком, очень увлеченным космосом. Думаю, дело не только и не столько в том, что мы раскрыли его, а в том, что он… действительно хотел докопаться до сути феномена, так как чувствовал свою ответственность за судьбы пострадавших космонавтов, и при этом не хотел ставить опыты на других людях.

— Допустим, так, — иронично хмыкнул председатель комиссии. — Что было дальше?

— Странный вопрос, это всем известно.

— Если мы что-то спрашиваем, значит, хотим услышать ответ именно от вас, не находите?

— Да, конечно, прошу прощения. Дальше все изменилось. Для всех. Простое расследование коррупционной проблемы вдруг изменило понимание природы сознания человека. Возник вопрос: можем ли мы вообще считать себя разумными, если наш разум не существует за пределами магнитосферы? А почему не существует? А что в ней такого? Допустим, мы всего лишь приемник, но что мы улавливаем? Есть некое общее, вселенское сознание, к которому подключаются люди? Возникло много версий, теорий. Вся мировая наука кинулась решать эти вопросы. И значительная часть ученых просто присоединилась к развернутой на основе нашего расследования команде и инфраструктуре. Это превратилось в гигантский международный проект с почти бесконечными инвестициями.

— Звучит как невероятный успех, случающийся раз в жизни, если не раз в истории, — заметил председатель комиссии. — Но почему вы покинули проект и сделали его руководителем своего заместителя?

***

В дверь постучали, и Виктор с некоторым удивлением сказал «войдите». Кто вообще стучится в виаре? Оказалось, что Дима.

— Тебя только за смертью посылать! Наконец-то! Смотри, что мне прислали! Эта теория все меняет. Вероятно, она очень трудно доказуема, но часть ее можно проверить на практике, и для этого есть конкретная схема, нужно просто больше мощностей… — Виктор обратил внимание, что Дима как-то странно мнется у двери. — Проходи скорее! Ты чего?

— Да чет устал, — он сел на стул и уставился на начальника.

Проклятый виар не позволял понять реальное выражение лица. Не передает графика эмоции все-таки.

— Ладно, вот смотри, — Виктор махнул рукой, раскатывая голограмму. — Что мы имеем? Человеческое сознание не работает за пределами магнитосферы, так? И смотри, какое элегантное объяснение. Понимаешь принцип квантовой запутанности?

— В общих чертах. Как только надеваешь правый носок, второй становится левым. Не важно, где он при этом находится. Теоретически это передача информации быстрее скорости света, фактически — нет.

— А ты не в настроении, я смотрю… Ну в общем, примерно такой принцип, да. Так вот, смотри. Да на голограмму смотри, а не на меня! Вот большой взрыв, после которого начинается расширение Вселенной. Большой взрыв приводит к тому, что огромное количество частиц оказываются в состоянии квантовой запутанности. А из-за расширения Вселенной они оказываются очень далеко друг от друга. Одна частица, — допустим, глюон какой-нибудь, — в миллиардах километров отсюда, другой тут. На Земле. Где-то там, далеко, происходит что-то, что влияет на глюон. Его состояние меняется. Это приводит к тому, что связанный с ним земной глюон реагирует. Тоже меняет свое состояние. Понимаешь?

— Понимаю. А магнитосфера тут причем? И сознание?

— Ты смотри-смотри! Есть почти бесконечный космос. Миллиарды километров пустоты, сквозь которую летают эти частицы. Одна на миллион километров. Почти гомеопатия. Даже не статистическая погрешность. Но! Вот она попадает в магнитосферу Земли и остается в ней. Не может ее покинуть. Понимаешь?

— Допустим.

— А теперь представь, что в какой-то момент вокруг земли скопилось много таких частиц. Напомню, что они связаны с другими частицами, которые тоже скопились в магнитосфере какой-то другой, очень далекой планеты. Или многих планет. Не важно. Для простоты возьмем одну. Вот на Земле развивается жизнь. Ну там, одноклеточные всякие, эволюция делает свое дело, они усложняются. Нормальный процесс. А потом вдруг — раз! — и какая-то обезьяна осознала себя! С чего-то вдруг одних инстинктов и биологических программ ей стало мало. Возникло какое-то сознание, о природе которого мы до сих пор ничего не знаем. С чего вдруг?

— Вы думаете, я отвечу на вопрос, на который до меня никто не ответил? — устало протянул Дима.

— Я в тебя верю, дружок! Ну вот скажи мне, с чего вдруг люди, бывшие обезьяны, стали создавать для себя максимально неестественную среду? Не встраиваться, как все остальные виды, в природу, а уничтожать ее, что-то строить, выдумывать богов, подозрительно схожих даже в отдаленных друг от друга племенах. Даже изолированные группы, никогда не пересекавшиеся с другими, создавали в целом схожую культуру и мифологию. При разных условиях жизни, климате и пище!

— Вероятно, на них повлияли связанные частицы? — уже заинтересованнее предположил Дима.

— Верно, но как именно?

— Ну… Предположим… — даже по виар аватару было заметно удивление, — предположим, где-то там, в далеком космосе, есть планета, где давно существует развитая цивилизация…

— Так, — подбодрил его Виктор.

— И фактом своей жизни они как-то влияют на квантовые частицы, застрявшие магнитосфере их планеты. А колебания и изменения состояния частиц там приводят к колебанию и изменению состояния частиц тут. Но это точно не глюоны, это какая-то другая частица, о которой мы ничего не знаем! Получается, что косвенно от них к нам передается информация? И…

— И какой-то из видов обезьян в результате мутации становится чувствительным к изменению состояния этих частиц, — кивнул Виктор. — И начинает работать как приемник. И сам того не осознавая, начинает строить вокруг себя мир, схожий с тем, который находится где-то далеко, на другой планете.

— А как только человек покидает магнитосферу, насыщенную этими частицами… Сознание исчезает…

— При этом, если он вернется обратно, приемник снова уловит сигналы и осознает себя. Однако, если приемник будет поврежден, то он, например, сочтет себя кем-то другим.

— Как те космонавты… Реально мешанина фактов, обрезки личности как будто…

— Нарушен прием сигнала.

— Вы хотите сказать, что мы просто… Не знаю даже. Чье-то эхо? Что у нас нет своего сознания, воли? Мы просто… Ментальные паразиты? Живущие на чьих-то мысленных объедках…

— Ну, подожди, это пока теория. И нам предстоит ее подтвердить. Смотри сюда, вот чертежи и расчеты. Мы можем построить машину, которая может манипулировать этими частицами. Да, нужны суперкомпьютеры, нужны мощности, но теперь у нас все это есть. Если получится, то мы просто поставим такую установку на корабль. Она будет генерировать магнитное поле и манипулировать частицами внутри него. И сможем полететь!

— Куда? — не понял Дима.

— Куда угодно! Но полагаю, что мы очень захотим встретиться с теми… по чьему образу и подобию создали себя.

— А… Подождите, черт с ним, с космосом этим вашим…

— Нет! Не черт с ним! Человечество уже полвека копается в себе, не глядя вокруг, ищет какие-то глубины внутри собственного сознания, а искать их надо не тут! — Виктор постучал себя по голове. — А там! На далекой-далекой планете! Ты понимаешь, что у нас теперь есть цель? Настоящая, Дима! Большая! Не новая машина в кредит, не курс рубля, а гигантская, экзистенциальная цель всего человечества! Не все эти проработки детских травм, коучи, позитивное мышление и…

— Да-да, большая цель. Великая. Как коммунизм построить. Или еще что, — отмахнулся Дима. — Откуда эти чертежи вообще? И вся эта… откровенно сомнительная теория.

— Оказывается, над этим уже работают. Есть экспериментальная установка и понимание, как манипулировать этими частицами. Нужно только масштабировать проект. Когда мы опубликовали результаты расследования марсианского феномена, все сложилось. Понимаешь?

— У кого? Кто над этим работал и почему?

— Небольшая, но прямо-таки кипящая группа ученых из МИФИ, как ни странно. Они вообще другое исследовали, собственно, сами эти частицы, но видишь, как повернулось! Нам надо с ними встретиться. Отложи, пожалуйста, все свои завтрашние дела, давай поедем к ним в офлайне. Все эти виар-переговоры…

— Вообще я пришел поговорить, — перебил его Дима.

— Так? — Виктор почувствовал что-то неправильное. Даже через виар. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Я хочу, чтобы вы… — он прочистил горло и заговорил уверенно и холодно. — Вы напишете заявление по собственному желанию и я возглавлю проект.

Некоторое время оба молчали. Виктор рассматривал Диму. Тот откинулся на стуле и положил одну руку на стол, постукивая пальцем по столешнице. Так делал сам Виктор, переходя в решительную атаку. Паренек все-таки быстро учится.

— А иначе?

— У меня все готово для того, чтобы разрушить вашу репутацию и посадить вас в тюрьму. По-настоящему, а не на перевоспитание. Реальный срок. Вы в процессе расследования нарушили очень много чего, но главное — довели Андрея Николаевича до самоубийства.

— Это неправда! — позорно высоким голосом выпалил Виктор.

— А никого не интересует правда, — спокойно констатировал Дима. — Мой пиар-отдел даже вас убедит в том, что вы виновны. Я… многому у вас научился, в том числе и этому. И благодарен за это. Но это не значит, что я разделяю ваши методы. Никакая цель не оправдывает выбранные вами средства. Ни космос, ни спасение человечества от депрессии. Построение вселенского коммунизма, капитализма или что вы там задумали. Мы не станем лучше, если будем действовать так. Нет пути к счастью, потому что счастье и есть путь.

— Это тебе психолог сказал? — не сдержавшись, фыркнул Виктор.

— Это мне сказала Нина.

Виктор чуть не хлопнул себя по лбу. Он должен был это заметить! Любовь! Конечно же! Какой юнец не отомстил бы злодею, который сделал такое с отцом своей возлюбленной!

— Тем не менее я предлагаю вам уйти тихо. Я не хочу мстить.

— Как благородно!

— Это мне, кстати, посоветовал психолог. Если вам интересно.

— Как мило с его стороны. Мне советовать идти к своей цели как к единственному, что может сделать меня живым и счастливым, а тебе соизмерять цели и средства!

— Методы осознания неисповедимы, — вздохнул Дима.

— Нет бога кроме психологии и Фрейд пророк его! — чуть не засмеялся Виктор.

— Подписывайте заявление.

Дима отключился. Его аватар просто исчез из кабинета.

***

— Я выполнил свою работу, вот и все. Меня назначили руководителем следственной группы, цель которой — выявление лица или группы лиц, ответственных за марсианский инцидент. Я выполнил работу. Дальнейшее — не моя ответственность. Новый проект возглавил мой заместитель.

— Правильно ли я понимаю, — председатель комиссии несколько замялся, потом задал явно не тот вопрос, который собирался. — У вас есть какие-то замечания по работе Дмитрия Кошелева?

— Нет.

— Может, у вас есть… претензии?

По залу пробежала волна недовольного шепота.

— Нет, что вы, — усмехнулся Виктор.

— Как бы вы охарактеризовали его личность?

Недовольные шепотки стали громче и злее, это заставило председателя спешно уточнить вопрос.

— Речь идет о периоде до его становления пси-патриархом, конечно.

***

Виктор вернулся в депрессию. С некоторым даже мрачным удовлетворением. Раньше он и не замечал, что находился в ней, но стоило в нее вернуться…

Снова потянулись бесконечные одинаковые дни. Без дат, без сезонов, без цели. И постоянные сессии с ИИ-психологом, которые нельзя было проигнорировать. Виктор просто молча сидел целый час, глядя на часы, висящие на стене прямо над голограммой. Как ни странно, психолога это не взволновало. Он не вызвал бригаду неотложной помощи или что-то в таком духе. Хотя этого стоило бы ожидать. Проклятая программа просто что-то говорила без конца.

Виктор ел, спал, иногда прогуливался по внутреннему двору гигаэтажки, и все-таки не выдержал. Когда казалось, что он уже справился, что все прошло, то у него хватило силы воли… Виктор включил новостной стрим — и дальше его понесло. Он стал жадно поглощать всю информацию, связанную с марсианским феноменом. С исследованиями, с ЕГО проектом.

Как Виктор и ожидал, у Димы было свое видение, но не ожидал, что такое. Информация об экспериментальной установке, позволяющей влиять на связанные частицы, так и не появилась в новостях. Более того, довольно скоро ученые оказались в тупике. Да, люди теряют сознание за пределами магнитосферы, но почему? Неизвестно. Наука на данном этапе этого объяснить не может. Хотя и пыталась. Сотни гипотез, экспериментов — и ничего.

Величайший энтузиазм стал угасать. Бесконечное финансирование тоже. Все сошлись на том, что в космос летать нельзя — и все. Покидать магнитосферу, точнее. В крайнем случае, можно роботов отправлять. Может быть, когда-нибудь они будут работать на урановых шахтах отдаленных планет. Так даже лучше ведь! Людям не надо рисковать.

Дмитрий Кошелев покинул пост руководителя, а сам проект вскоре свернули. И, казалось бы, на этом все закончилось, но… Сам Дима стал все чаще появляться в новостях. Он руководил исследованиями, связанным с нейропсихологией. Финансировала их Нина, получившая весьма солидное наследство. Этого хватило на создание суперкомпьютеров с чудовищными вычислительными мощностями. Виктор догадывался, для чего они понадобились.

И молодой ученый воссиял на ниве психологии. Прямо-таки чудеса творил. Особенно в частной практике. Чуть ли не наложением рук помогал людям. Буквально. Детские травмы исчезали, ярко выраженные дефекты личности исправлялись. Душевная боль стихала.

В какой-то момент Дима получил контракт на усовершенствование московского городского ИИ-психолога. И с этого момента началось то, чего Виктор ждал уже давно. С одной стороны, преступность упала почти до нуля, а уровень удовлетворенности населения подскочил к невиданным ранее высотам, а с другой — психология стала религией. Сам же Дима — пси-патриархом. И это почему-то устраивало почти всех. Виктора удивляло то, что есть люди, которые видят в этом что-то ненормальное. Почему не всем мозги промыли?

Вероятно, любовь к власти оказалась сильнее любой терапии. И поздно опомнившиеся властолюбцы попытались сковырнуть всенародно любимого пси-патриарха. Организовали целую комиссию, чтобы расследовать… всю жизнь Димы? Найти какие-нибудь пятна на солнце, способные отвернуть от него паству? Что они собираются делать?

***

— Я довольно замкнутый человек и ни с кем не общаюсь. Поэтому не могу сказать ничего о Дмитрии за пределами рабочей обстановки. Но как сотрудник… Это один из самых профессиональных людей, с которыми я работал. Ответственный, обязательный, надежный. Он все схватывал на лету и быстро меня… перерос.

По залу прошла волна одобрительных шепотков. Председатель комиссии недовольно поморщился.

— Благодарю. Вас вызовут, если у комиссии возникнут еще вопросы.

Виктор, не глядя по сторонам, покинул зал под аплодисменты. Видимо это сторонники непогрешимости пси-патриарха выражали свое одобрение. Те, кого пустили в зал заседания. Остальные же собрались на улице.

Толпа казалась бесконечной. Полиция перекрыла все улицы на несколько кварталов вокруг и прилагала все возможные усилия, чтобы предотвратить давку. Вероятно, таких массовых оффлайн-мероприятий не было последние лет сорок.

Виктор выбрался из толпы и шел куда глаза глядят, а люди шли ему навстречу. Бесконечный поток людей с горящими глазами и приятными, располагающими лицами. Это, наверняка, были очень хорошие люди. Вежливые, добрые, проработанные. Бессмысленные.

Возле Виктора вдруг остановилась машина. Он растерянно посмотрел на опускающееся окно и увидел Диму. Слишком повзрослевшего, явно пластика. Мужественные, благообразные черты лица. Были в них некая праведная строгость и безусловная доброта. Мудрый, проникающий в душу взгляд. Но в глазах все-таки сохранилось немножко пацанской восторженности. Виктор обошел машину, открыл дверь и молча сел на пассажирское сиденье.

— Спасибо, — секунд через десять сказал Дима.

Голос его тоже изменился. Стал глубже, басовитее, с приятной хрипотцой. Настоящий пси-патриарх.

— Не за что.

— Ты мог дать совсем другие показания, — заметил Дима. — У тебя были и возможность, и мотив.

— Не мог. Мы заключили сделку. А как говорили в мое время, за базар надо отвечать.

— Хороший принцип. Хоть и в странной форме. Дело действительно в том, что мы договорились, или ты сделал мне услугу? Если второе, то я в долгу не останусь.

— Никаких услуг. Ты мне ничего не должен. Но просто ради интереса… — Виктор покосился на собеседника, — как ты вообще допустил создание этой комиссии? Мог же всем мозги промыть, перевоспитать.

— Зачем? Каждый имеет право говорить то, что думает. Каждый имеет право сомневаться или отстаивать свои идеалы.

— Особенно если это ему советует психолог? — догадался Виктор.

— Пути осознания неисповедимы, — явно отточенным жестом кивнул Дима.

— Нет бога кроме психологии, и пси-патриарх — пророк его?

— Выходит, что так.

— Ты сам в это веришь? Реально считаешь себя… я даже не знаю, кем…

— Да, — спокойно ответил Дима. — Ты же видел, люди счастливы.

— Мне вот еще что интересно. У тебя где-то стоит установка, которая может, манипулируя частицами, менять сознание людей. Не отнекивайся только, ты же свои психологические чудеса не божьей помощью делал. Так вот, почему ты не вылечил Андрея Николаевича?

— Как ты и говорил, приемник поврежден. С органикой я ничего не могу поделать, к сожалению, — и в его голосе Виктору послышалась неподдельная грусть.

— И что дальше? Вот ты насадишь свою религию везде-повсюду. Твой улучшенный ИИ-психолог будет круглосуточно всех прорабатывать. Наступит мир во всем мире — и? Будешь править царством псевдо-разумных отражений? Тебя само это осознание не вгоняет в тоску? В депрессию? Или ты себе тоже личность подкорректировал?

— Разве плохо то, что люди счастливы? Что нет преступлений, зла, несправедливости? Ну… Почти нет. Потребуется еще сколько-то времени, чтобы масштабировать проект.

— А если там, на другой планете, наступит конец? Метеорит снесет их цивилизацию, например. И больше их частицы не будут колебаться. И передавать нам отзвуки их реальности. Тогда что?

— Мы превратимся в обезьян, полагаю, — спокойно пожал плечами Дима. — Это никого не расстроит. Просто вернемся к инстинктам. Если, конечно, мы к тому времени не построим установку, которая будет манипулировать сознанием всех жителей земли.

Виктор присвистнул. До него почему-то раньше не доходил масштаб проекта, который затеял Дима.

— Предвосхищая твой вопрос. Сейчас у нас хватает вычислительных мощностей, чтобы в случае катастрофы обеспечивать сознанием примерно тысячу человек.

— Даже с твоими суперкомпьютерами?

— Увы. Но я должен отметить, что если мы всего лишь чье-то отражение, то происходящее сейчас у нас должно происходить и у них? И значит, они тоже чьи-то отражения? Или у нас все-таки есть какая-то свобода воли? А значит, не все зависит от этих… Частиц в голове, а?

Ответов не было. Ни у кого. Они довольно долго молчали.

— А та экспериментальная установка? — вскинулся Виктор. — Которую ученые из МИФИ построили.

— Что с ней?

— Сколько человек она может… сколько сознаний моделировать? Поддерживать? Не знаю, как это назвать.

— Ни одного. Она может сильно повлиять на человека, изменить концентрацию частиц, сильно перекроить личность, но не более.

— А как давно они ее построили? Как это вообще произошло?

— Примерно год назад. Они вообще работали над сомнительным проектом, связанным с манипуляцией частицами, причем сами особо-то не понимали, чего хотят добиться. Странные. Но ты же знаешь ученых. Открыли совсем не то, что собирались.

— Они ходили к психологу? — холодея, спросил Виктор.

— Конечно. В Москве все ходят. Это обязательно.

— Ты как попал на работу в министерство?

— ИИ-психолог направил, а что? — Дима начинал догадываться, к чему клонит Виктор.

— Меня тоже. Прямо в тот же день, когда провалилась марсианская экспедиция.

— Ты не говорил… Я думал, ты там давно работал… Подожди-подожди, ты же когда-то давно руководил следственными…

— Ты сейчас повторяешь ту хрень, которую я вешал на уши комиссии. Я никогда ничем таким не занимался, — усмехнулся Виктор.

— Твое начальство тебе наверняка как-то…

— Я никогда не видел моего начальства. Распределенное министерство… Ну и бред, если подумать… Я только отчеты писал куда-то. Мне никто не говорил, что делать… Я просто… Делал…

Виктора вдруг затошнило. Дима как будто почувствовал это и протянул ему неведомо откуда взявшуюся бутылку воды.

— Есть ли в твоей личности резко противоречивые черты и несогласующиеся…

— Да я и есть набор противоречий и несогласований, Дима!

— Сейчас я прикажу поднять все данные по всей твоей жизни. Все что есть. И мы спокойно проанализируем…

— Нет данных до 2051 первого года, большой блэкаут! Как удобно, да? Я и есть тот человек, на котором использовали экспериментальную установку. Как ты там говоришь? Изменили концентрацию частиц? Сильно повлияли на личность? — Виктор истерично захихикал. — И прикинь, не, ну прикинь, сидел я такой на пенсии — и р-р-раз — возглавил следственную группу! Космос, ученые, сознание! Ч-е-его вообще?! Ты понимаешь, что получается? Московский городской ИИ-психолог какой схематоз провернул, а? Хотели снижение социального напряжения? На! Отключайте его, срочно! Вы траектории пересчитайте, ща окажется, что и магнитосфера тут ни при чем…

— Я дал ему мощности суперкомпьютеров и доступ к большой установке, — хмыкнул Дима.

— Смешно тебе?!

— То, что ты говоришь… недоказуемо.

— И неопровержимо, — почти шепотом сказал Виктор, вглядываясь в лицо собеседника.

— Даже если так. Посмотри вокруг. В конце-то концов… мы ведь стали лучше. Больше не будет страха, ненависти, боли.

— Дима, это конец. Неужели не понимаешь? Мы становимся лучше, да и вообще меняемся, только тогда, когда оставаться прежними невыносимо больно. Понимаешь ты, нет?!

— Наверное, в этом главная разница между нами. Ты считаешь, что боль — это учитель. Я считаю, что боль — это тюремщик, — он вдруг поднял руку и посмотрел на механические часы. — Тебе пора.

Второе место

АЛЕКСАНДР ЛЕПЁХИН

«ПИРОЖКИ»

— Идут девки лесом, поют куролесом…

Шёпот заплетал, заматывал в кокон. Святослав и не заметил, как эти строки сами потянулись с языка. Откуда они? Ах, да: глупая детская загадка. Тупая. Идиотская.

— Идут девки лесом…

Покачивая искусственными цветами, ритуальный дрон закончил извлекать грунт. Солнце давило; синоптики грозили пиком активности. Оператор, одетый в тёмное, незаметно оттянул воротник и вежливо кашлянул:

— Прощайтесь.

Подойти к гробу стоило усилий. Прикоснуться к савану — будто надорвать мышцы. Хорошо, что его тут же оттеснили в сторону: какие-то подруги, дальние родственники, бывшие коллеги. Святослав зажмурился и сделал пару осторожных шагов назад. В спину упёрлась ладонь.

— Славка, держись. Я тут.

Гульназ прилетела. Бросила всю свою «экстру», своё спасательское дежурство, и примчалась на рабочем флаттере. На полчаса, но примчалась.

— Поют куролесом…

Он не мог остановиться, будто слова берегли его, вставали между ним и реальностью. Как встала в груди рокритовая стена, накрыв эмоции, спасая от боли.

— Можем?

Оператор подкрался, словно дух скорби. Заставив себя ещё раз посмотреть на гроб, Святослав кивнул.

Дрон плавно взмыл над могилой. Дождался, пока приладят крышку, завёл гибкие щупальца под дно и так же плавно опустил молчаливый деревянный ящик в «последний приют». Перед Святославом возникла аккуратная, перевязанная траурной лентой лопатка.

— По традиции… — прошептал оператор.

Комья земли застучали, перебивая медленную торжественную музыку, которая полилась из дрона. Среди гостей кто-то всхлипнул, запричитал. Святослав отошёл в сторону — туда, где на раскладном столике стояли кутья, блины, кисель… Взгляд наткнулся на горку пирожков.

— Идут девки лесом, поют куролесом… Несут пирог с мясом.

Всё верно. Отгадка — похороны. Смесь языческих традиций и православных обрядов. Славяне всегда хоронили своих усопших в лесах и рощах. Девки — плакальщицы. «Куролеса» — «кирие элейсон» — «Господи, помилуй». А пирог с мясом… Да, цинично. Но метко.

Мать словно всегда знала, как отправится в мир иной.

***

Став рядом, Гульназ тоже взяла пирожок, попробовала.

— Совсем как твоя мама готовила… Но не то.

Она помялась, подёргала себя за одну из десятка косичек, потом схватила его за плечо и яростно зашептала:

— Так, давай-ка, друг любезный, ты возьмёшь отпуск. Я тоже отпрошусь, отгулов — во! — ладонь чиркнула по горлу. — Рванём в пампасы, в горы, на острова. Ноль цивилизации, полное погружение. Мои зелибобы умницы, зам вообще на вес платины, справятся. А тем более переживут твои эти, как их…

— Человекомашинные интерфейсы, — вертя свой пирожок в пальцах, деревянно произнёс Святослав. — Боюсь, не выйдет. Мы застряли, и Томас…

Тут же мягко брякнул смарт. Гульназ поморщилась, но отошла в сторону, а из браслета прыснули неяркие лучи.

— Святослав, — голо Томаса изобразило поклон. — Мои искренние соболезнования. Утрата близкого всегда тяжкое переживание, а тем более утрата матери…

Когда нужно было, руководитель направления умел говорить по-человечески. Наверное, сейчас он тоже ощущал неловкость и прятался в канцелярит, как в скорлупу. Дослушав картонные изъявления в сочувствии, Святослав механически покачал головой:

— Спасибо, Томас. Я ценю. Вы чего-то хотели?

За спиной закашлялась Гульназ. Томас шевельнул бровью, но продолжил, уже менее официально:

— Знаете, мне всегда помогало чем-нибудь занять себя. Переключить внимание. Заставить стресс работать на меня, а не против…

Помолчав, Святослав уставился куда-то поверх оград и памятников:

— Кажется, я понял. Проект и правда в критической стадии. Я не собираюсь бросать наработки, мне просто… нужно время.

— Конечно, конечно, вижу. Формальности… — голо шевельнуло пальцами. — И человеческие чувства. Но если что, я на связи.

— И я, — щёлкнув по браслету, Святослав опустил руку.

— Вот упырь, — обтерев салфеткой ладонь, Гульназ положила её другу на локоть. — Заботливый весь такой, гладкий, как гравизеркало. Слав, ты ж понимаешь, что ему на тебя с орбиты? О себе вибрирует. И об инвесторах наверняка. Чем вы там вообще занимаетесь, что за интерфейсы?

Будто выныривая из тяжёлого сна, Святослав заморгал. Потом улыбнулся и погладил чужую руку, в который раз удивившись силе тонких пальцев.

— Смотри, сама спросила. У вас же в «экстре» полно специфической аппаратуры? — дождавшись кивка, продолжил: — И как?

— В смысле, как? — хмыкнула Гульназ. — Ну, работаем.

— Так вот мы — про качество этой работы. Взаимодействие человека и машины до сих пор слишком неуклюже. Вокалботы, сенсоры, кнопки… Ну, с кнопками я уже, конечно, перебарщиваю, — оба ухмыльнулись. — А мы хотим, чтобы ИИ не просто выполнял команды, отвечал на запросы и давал советы. Нам нужно, чтобы он стал полноценным участником процесса.

Последние слова прозвучали уже почти совсем живо — и веско, словно были подчёркнуты в тексте доклада. Гульназ подобралась и сощурилась.

— Ну-ка, ну-ка…

— Проблема в том, что даже самый человекоподобный робот — всё ещё робот, — Святослав повысил голос и рубанул воздух ребром ладони. Со стороны гостей послышались недовольные шепотки. — Самый убедительный нейроассистент — всё ещё языковая модель. Я хочу, чтобы контакт между машиной и человеком стал глубже. Непосредственнее. Цельнее.

— Ладно, — убрав ладонь, Гульназ взглянула на смарт. — Вижу, горишь. Мне тоже пора. Но пообещай…

— Не буду, — улыбнулся он. — Но посмотрим.

Погрозив пальцем, подруга побежала к флаттеру, посаженному за оградой. Святослав потёр лицо и наконец надкусил свой пирожок.

***

Скамейка в лабораторном сквере подстроилась под позу сидящего и принялась ненавязчиво массировать спину. Святослав закинул руки за голову и уставился на резную кленовую крону, подрагивавшую от мороси. Футболка было потянулась нарастить рукава, и её пришлось одёрнуть. Непогоду следовало ощущать во всей полноте.

Проект не шёл. Всё скатилось в банальную переборку моделей, поиск параметров наугад. Лаборанты где-то добыли архаичные кубики от настольной игры и вполголоса переругивались, в каком порядке кидать значения на бит-маски. Даже Томас, поначалу думавший запретить ворожбу, махнул рукой.

Все ждали озарения. И вполне конкретного, от конкретного человека. От него.

Все чётче кристаллизовалось понимание: сейчас Святослав ни на что не способен. Психотерапевт, к которому Томас его отправил, назвал это состояние «чёрной хандрой» и «непроработанным горем», а потом выписал антидепрессанты и полный покой. Узнав об итогах встречи, руководитель покраснел кончиками ушей и сбежал в кабинет. Святослав ему даже посочувствовал: инвесторы проекту достались не самые нежные.

Словно услышав мысли, браслет дёрнулся. Пришлось сесть прямо и ответить.

— Значит, так, — с ходу рубанул Томас. — Против врачебного вердикта я не пойду. Святослав, как вы оцениваете, сколько вам потребуется? Я смог выбить пару недель, а там…

Пара недель. Бесконечно много. Катастрофически мало. Но ответить надо. Он подался вперёд и разжал онемевшие челюсти:

— Неделя. Давайте попробуем так. Я постараюсь…

— Нет, не стоит, — замахала голограмма руками. — Я неправ. Отдыхайте, восстанавливайтесь. Здоровье важнее.

И отключился первым. Будь хоть какие-то силы, Святослав бы изумился. Но сил не было. Пришлось просто встать и вызвать флаттер до дома.

Гульназ пронюхала моментально. Позвонила, едва удалось миновать порог прихожей, и радостно выпалила:

— Ну ведь могёшь! Ну ведь красавец! Давай отлежись, а завтра мы с тобой…

Чтобы прервать подругу, пришлось выдохнуть, вдохнуть и опереться на дверной косяк:

— Прости. Я пас. Прости. Мне надо одному. Прос…

Та сразу посерьёзнела и внимательно уставилась глаза в глаза.

— Всё, поняла. Прекращай извиняться. До какого не трогать?

— Не знаю, — ответ звучал жалко, но предельно искренне. — Похоже, меня ждёт самое дно. Удариться, а потом уже всплывать.

— Слова не мальчика, но мужа, — подмигнула Гульназ. — Давай, ударяйся. Если что, у меня есть штатный спасательный круг.

Постояв ещё, Святослав доковылял до кухни и медленно опустился на простой деревянный стул. Стена напротив замерцала и включила новостной канал.

—…В ближайшее время ожидается усиление солнечной активности, — вещал голос за кадром. — Количество вспышек растёт в характерной прогрессии…

Пришлось смахнуть проекцию. Достав из кармана прописанные таблетки, он долго, но невнимательно читал рекомендации по приёму, список побочных эффектов, редкие противопоказания. Потом смахнул и их, со вздохом кинул упаковку в ящик и потянулся к холодильнику.

В основной камере угрюмо дежурил подсохший сыр, в стазисной лежала упаковка пельменей. Откинувшись на спинку стула, Святослав заказал доставку, дождался дрона с грузом и открыл коробку. Пирожки пахли как настоящие, но, конечно, оказались совсем не те. Прихватив парочку с собой, он поплёлся в спальню.

И вот на полпути к кровати его накрыло. Стена, давившая на сердце, пошатнулась, закачалась, посыпалась. Лёгкие со скрипом втянули весь воздух, до которого дотянулись, пальцы скрючило, колени подкосились. Свалившись на пол, Святослав скукожился в позе эмбриона и заорал.

В крике было всё. И горечь утраты, и жалость к себе, и сожаление, что так мало общался с матерью. Все истинные и надуманные обиды — на мироздание, на то, что невозможное невозможно и невосполнимое — невосполнимо. Когда воздух закончился, его выгнуло дугой, впихнуло новую порцию боли — и он заорал снова.

Благо имеющее начало имеет и конец. Рыдания перешли в стоны, судороги — в мелкую дрожь. За окном набивал ритм разгулявшийся дождь, по полу тянуло сквозняком, и Святослав поёжился. Поднялся, дожевал пирожок… И замер.

Спустя пару минут он, отмахиваясь от струй, уже бежал к лужайке, куда садился флаттер такси. Ещё через двадцать — суматошно перебирал ключи доступа, прячась под навес чужого крыльца. А в конце ворвался в холл материнского дома и выкрикнул:

— Вовка! Вовка, ты в режиме?

Из кладовой, где стояла зарядная станция, медленно выплыл продолговатый старенький дрон. Пощёлкал заедающим шарниром «головы» и скрипнул:

— Здравствуйте, Святослав. Чем могу быть полезен?

***

Станок брызнул точечной сваркой и пробормотал:

— Сборка завершена. Продолжить с новым дизайном?

Святослав как раз вернулся с кухни, грея ладони о кружку чая. Поставил её на композитный принтер, подобрал устройство со сборочного стола и покрутил в пальцах.

Энпорт. Прямое подключение сознания к сети. Технология даже уже немного устаревшая — и непопулярная. Двустороннее соединение оказалось неинтуитивным и нестабильным, требовавшим высокого уровня самоконтроля. Конечным пользователям не понравилось, и лишь горстка энтузиастов продолжала что-то там развивать. У Святослава на него нашлись свои планы.

Доставленный в мастерскую «Вовка» с частично снятым кожухом пощёлкивал в углу, возле стойки локального кластера. На стене мерцали схемы сетевой структуры и файловые деревья. Публичные серверы компании-производителя дрона — те, что открыты для клиентов, конечно. Залогинившись под айдишником робота, Святослав скачивал всё: видео, аудио, телеметрию; заметки, рецепты, сообщения. Ему нужна была биг-дата.

Приложив энпорт к виску, он ощутил ещё тёплую после доводки сенсорную подложку. Тут же кольнули иголочки льда: устройство прикрепилось к коже и узкими импульсами пропинговало нервную ткань. Кинув на стену окошко подключения, Святослав краем глаза проследил за формированием нейромодели, а потом осторожно, на доли процента приоткрыл шлюз взаимного погружения.

Поверх всех окон снова всплыло новостное:

—…Коронарная масса почти достигла… — раздался резкий звук и замигала алая кайма. — Внимание! Опасность повреждения электроприборов! Внимание! Рекомендуем отключить!..

Дёрнувшись к силовому щитку, он не заметил, как зацепил призрачный слайдер. Голограмма пошла рябью, из-под вентрешёток кластера сыпанули искры. В глазах побелело, тело скрутило спазмом. Последнее, что Святослав успел увидеть, второй раз за день валясь на пол, — захлёстывающий схему поток данных. В обе стороны.

***

Кровать казалась раем гедониста. Нежно мурчащий ортопедический матрас, подушка с ароматизатором, заботливо подоткнутое одеяло… Стоп. Подоткнутое? Святослав сел рывком и тут же схватился за голову. Внутри будто катался чугунный шар вроде пушечного ядра из музея. Застонав, он медленно опустился обратно, а потом плавно высунул из-под одеяла ноги и так же плавно опустил их на пол.

С кухни доносились голоса. Так, это опять новости. А это уже человек, не ИИ. Женщина. Гульназ нагрянула без спроса? Пахло так, что слюноотделение пересилило мигрень. Осторожно поднявшись и разминая затылок, Святослав покрался в направлении запаха.

У мультигриля стояла мать.

Заморгав, он запнулся и ударился локтем о стену. Галлюцинации. Точно, вчера аппаратура взбрыкнула — грешный протуберанец! — и случился пробой энпорта. Надо звонить подруге, чтобы посоветовала хорошего невролога…

«Галлюцинация» обернулась — и бодрым шагом устремилась навстречу.

— Слав, ну ты спать. Зато мы с «Вовкой» покухарить успели. — Палец с коротко остриженным ногтем ткнул в коробку на столе. — Зачем ты заказываешь эту бяку? Я сама вон напекла.

Её голос. Её жесты. Её лукавые морщинки в углах глаз. Что происходит? Это как вообще?!

Тёплая, настоящая рука нежно взяла его за запястье.

— Привет, зануда. Я соскучилась. Тыщу лет у тебя не была, вот, решила набежать. А ты как, всё с работы не вылазишь?

Манера говорить. Простецкие словечки. Интонации. Зелёный сарафан с цветочным принтом, медные волосы, убранные в пучок. Святослав почувствовал, как в центре его сущности, дожигая руины недавно царившей стены, разгорается оно — счастье. Такое, какое и есть. Он сглотнул и обхватил «мать» за плечи.

Впрочем, под потоком ярких, почти детских эмоций блеснули стальные рёбра логики. «Энпорт, — шумело в голове в такт пульсациям никуда не девшейся боли. — Помнишь энпорт?» Он чуть отстранился, оглянулся на «Вовку», который кидал в холодильник упаковки и банки.

— Здóрово, мам. Здóрово, что ты здесь. Пару секунд, я таблетку… Голова.

Он поводил ладонями вокруг, а потом, стараясь не подпрыгивать, споро поковылял в мастерскую.

Диагностика выдавала удивительное. Запущенные в ночи процессы завершились без сбоев, тройная цепь кластера, энпорта и мозга хвасталась стабильными показателями. Правда, параметры не статично лежали внутри допусков, а словно кружили в плавном, смутно знакомом паттерне. Стараясь не дать воли дрожи в коленях, Святослав опустился на табурет, схватил остывший к утру чай и крепко отхлебнул.

Биг-дата с сервера. Его собственные воспоминания. Энпорт и нейромодель. Вот он, человекомашинный интерфейс. Вот он, прорыв.

Забыв о таблетке, он зажмурился: фигура у гриля, прикосновение… Ну да, его нейроны готовы сами обмануть себя. Полное погружение, полное доверие. Но надо проверить…

Смарт звякнул. У двери стояла Гульназ. Точно, пара пропущенных, пока он отсыпался. Голова тут же заныла снова, он наскоро натянул шорты и побрёл открывать.

***

Озабоченное выражение глаз гостьи сменилось радостным, а потом удивлённым. Она потянула тонкими ноздрями воздух.

— Готовишь? Ты ж не умел!

Подруга деловито протиснулась мимо Святослава и направилась в кухню. Тот еле успел перехватить её за локоть.

— Линзы. Внутренняя сеть. Надо.

Подняв бровь, Гульназ достала из кармана чехол, и оттуда вынырнула пара прозрачных лепестков, тут же прилипших к роговице. Крепко сжав веки, подруга провела по ним кончиками пальцев, потом осмотрелась.

— Чего я не вижу?

— Пойдём, — голос Святослава срывался, подрагивал. — Пойдём, покажу.

«Мать» вовсю командовала «Вовкой», который уже добыл пирожки из духовки и теперь расставлял посуду. Три тарелки, три чашки, три комплекта приборов… Конечно, о гостях тут успели подумать.

Гульназ замерла прямо на входе. Отвалила челюсть, тут же опомнилась и с шумом сглотнула. Шёпот оказался едва слышен:

— Что это?!

— Позже, — так же тихо прошипел Святослав.

Обернувшись на шум, «мать» всплеснула руками.

— Гуля! А так выросла! Ещё краше, чем была, а и была прелесть, — она соединила ладони и оперлась бедром на край столешницы. — «Вовка», чай простаивает, налей девочке… Я тут увидела, чем Слава питается. Ты, драгоценная, чего не следишь за другом? Он так на подножный пластик перейдёт.

Широко распахнув глаза, Гульназ наощупь нашла стул. Опустилась, прокашлялась:

— З-здрасте, тёть Лен. Так… это… работа…

— Работа-работа, перейди на Федота, — фыркнула «мать», сложив руки на груди. — А вообще пора бы вам, чада, перестать просто дружить. С детства же вместе.

Покраснели оба. Кинув победительный взгляд, «тёть Лен» вышла из кухни и направилась, судя по звукам, в сторону спальни. Из коридора раздалось негромкое:

— Опять постель не прибрал…

Проводив фигуру взглядом, Гульназ рывком развернулась к столу и вперилась в Святослава.

— Ну. Ты. Даёшь, — голос снова упал до шёпота. — Это как?!

— Это очень много работы, — невнятно прохрипел тот, жуя пирожок. — И крепкий удар головой. Или по голове. Тут я сам теряюсь.

— Заметно, что удар, — помолчав, Гульназ уточнила: — Тот самый интерфейс?

— Он, — Святослав поёрзал на сиденье. — Точнее, она. Я понял, что даже в теснейшем контакте с машиной нужен посредник. Но посредник близкий, понятный… Родной.

— И ты… — подруга явно проглотила слово «воскресил», —…вернул Елену Сергеевну.

Что пряталось в пристальном взгляде, сходу было не понять. Смутившись, Святослав помассировал ноющий под энпортом висок, потом снова поднял глаза.

— Нет, конечно, нет… Это… Это совсем иное… Просто мне нужно было… — он вдруг оскалился и навалился на стол. — Мне — нужно. Так я смогу наверстать. Так мы будем вместе, и все годы…

Голова снова вспыхнула болью. Встав и открыв холодильник, Святослав добыл уже остывший пакет молока, приложил к затылку. Мрачно посмотрев на Гульназ, проворчал:

— Мне правда нужно.

— Тебе нужно принять реальность, — отрезала гостья. — Такой, какая она есть.

На кухню спустилось молчание. Молоко нагрелось, Святослав потёр лоб тыльной стороной ладони.

— Пожалуйста. Давай ты не будешь мне мешать.

Гульназ встала. Аккуратно задвинула стул под столешницу. Скривила губы и бросила:

— Мешать? Хорошо, не буду.

В прихожей хлопнула дверь. Святослав постоял ещё и понял, что без таблетки всё же не обойтись.

***

«Мать» гуляла по дому и задавала вопросы. Почему без занавесок? Давно ли делал ремонт? Зачем захламил чердак? Святослав улыбался, чувствуя, что со стороны выглядит глупо и по-ребячески, но тут же мысленно плевал: «А и пусть». В какой-то момент он, искренне веселясь, широко повёл рукой и выдал полную индульгенцию. Хлам, ремонт, занавески? Сколько угодно, мам. Лишь бы в удовольствие.

Ближе к вечеру голова забыла про таблетку и принялась трещать снова. Даже абсолютно «те самые» пирожки перестали спасать. Пока он мял шейные мышцы и морщился, «мать» подкралась со спины.

— Много работать вредно. — Абсолютно неотличимые от настоящих пальцы легли на плечи, погладили трапецию. — Над чем опять сидишь?

Осторожно, чтобы не ляпнуть лишнего, Святослав разжал губы:

— Вот, собрал тут… — он покрутил мизинцем вокруг энпорта. — Это для связи с сетью.

— И сразу на себя, — присев напротив, «мать» цокнула языком. — Давай-ка иди приляг. Моська бледная, под глазами синим-синё… Как специалист говорю: утро вечера мудренее.

Сколько лет уже его так не укладывали? Сколько лет не звучало этих чуть насмешливых, но заботливых слов? Прикрыв глаза, Святослав понял: да, надо лечь. Надо отоспаться за последние дни. Слишком много волнений за слишком краткое время. А с утра пересмотреть конструкцию, подкрутить плотность потока…

Уже растянувшись на кровати, он понял, что улыбается. Жизнь, рухнувшая было в потенциальную яму, налаживалась. И налаживалась единственно верным способом.

Ему ничего не снилось. Совсем ничего.

***

Утро наступило как-то разом, по щелчку. Голова перестала ныть, тело наливалось бодростью, мысли звенели от чистоты и порядка в них. Потянувшись, Святослав тронул пальцами энпорт… И замер.

Это был другой энпорт. Не тот, что он проектировал. Не тот, что весь вчерашний день держал в связке сознание и вычислительные мощности кластера. Вскочив, Святослав ринулся в мастерскую.

На стене висела проекция схемы. Да, выглядит куда оптимальнее. И над этим контуром он долго размышлял, но оставил как есть, а теперь ясно, что надо было подгонять. Всё именно так, как если бы сам посидел над проектом пару недель, а не сварганил на скорую руку в приступе вдохновения. Ладно, что с моделью?

Кластер отдал диагностику с некоторой даже лихостью, словно гордился проделанной работой. Параметры всё ещё плыли, но паттерн стал гораздо плавнее, изящнее. Сзади раздались шаги.

— Мне не спалось, — признались в спину. — «Вовка», конечно, не медбот, но мы с ним полазали по справочникам… Кажется, штука на твоей думалке барахлила. Я попросила переделать.

Переделать. Вот так залезть в его голову, найти источник проблемы и решить её за одну ночь. Ясно, что модель не сама всё придумала — она просто пошарилась в сознательном и бессознательном, вычленила главное, подобрала решение через эвристику… Но сам факт!

— А вообще ты негодяй, — продолжила «мать», обойдя мастерскую по кругу. — Вещи не стираны, обои отслаиваются, питаешься сухомяткой. Я всё организовала, конечно… Но как ты так живёшь? А если б я не приехала?

Инициатива и самостоятельность. Именно то, над чем они столько пыхтели. Именно то, чего он добивался. Томас от восторга сгрызёт свой смарт…

В очередной раз прочтя его мысли, браслет задрожал. Выпалив «минуточку!», Святослав выбежал на крыльцо.

— Добрый день, — Томас выглядел устало, но смотрел с лёгкой надеждой. — Смотритесь получше. Отдых на пользу?

— Определённо, — Святослав едва сдерживался, чтобы не расплыться в широченной ухмылке. — Как вы относитесь к сюрпризам, Томас?

Тот моментально вскинулся, словно охотничья собака, сделавшая стойку:

— Это ведь… то, о чём я подумал? Ну же, не томите!

— Терпение, — наконец позволил уголкам рта расползтись до ушей Святослав, — считается одной из добродетелей. Буду через полчаса.

Он сбросил звонок, с хрустом потянулся и крикнул в распахнутую дверь:

— Мам! Хочешь посмотреть мою работу?

***

В лаборатории «мать» вертела головой, тихонько охала и всплескивала руками. Когда в конце коридора показался нервно марширующий Томас, Святослав понизил голос:

— Слушай, мне надо по делу. Ты прогуляешься сама?

Понимающе кивнув, фигура направилась к ближайшему стенду. Подбежавший руководитель сверкнул линзами, нахмурился и проводил её взглядом.

— А-а… Я чего-то не понимаю?

— Мне удалось, — кротко улыбнулся Святослав. — Это не просто нейромодель. Это полноценный партнёр. Полная взаимная связность.

Он вкратце пересказал события недавней ночи, упомянув и энпорт, и биг-дату, и перегруз канала. Из озадаченного выражение лица Томаса плавно превращалось в восторженное.

— Гениально! — быстро забормотал он, понизив голос и оглядываясь по сторонам. — Обои, говорите, отклеились?.. Гениально!

Тут же брови его искривились, он помял пальцами переносицу и вздохнул:

— Тут, правда, возникнут вопросы. Искусственный интеллект — одно. Искусственный разум — ладно, полная его итерация! — совсем, совсем иная весовая категория.

Святослав понимающе кивнул. Он ждал подобной реакции и теперь наблюдал, как изощрённая бюрократическая чуйка Томаса станет выкручиваться. А тот продолжал:

— Тема скользкая. Строгих запретов нет, но и юридически проработанных прецедентов — тоже. Придётся двигаться на ощупь, постоянно опасаясь, что почву подгрызёт кто-нибудь обиженный…

— Обиженный? — склонил голову Святослав. Томас кивнул:

— Ну да. Научно-технический приоритет — не ухом взмахнуть. Будут завистники, появятся и враги. Хотя-я-я…

Он протянул последнее слово с полуулыбочкой и потряс в воздухе кистями.

— Знаете, тут вопрос контекста. Нам надо спланировать кампанию. Подать историю про вашу мать… простите, «мать»… под правильным углом. Привлечь инвесторов: пусть надавят, где надо, смажут, где заржавело. Чиновники, в принципе, тоже люди.

Следующие слова Святослав предчувствовал. И хоть успел к ним подготовиться, но резануло всё равно крепко:

—…А пока давайте все наработки перенесём на наши серверы. Так спокойнее будет.

Внутри вздыбилась, шевельнула иглами на загривке неподдельная злость. Нет, он никому не отдаст. Не позволит. «Мать» — его и только его! Пусть даже она лишь порождение воспалённого разума и удачно перегруженного энпорта. Но как бы теперь это подать цивилизованно…

Знакомая фигура показалась в дверном проёме. Подойдя ближе, «мать» остановилась и окинула Томаса взглядом с ног до головы:

— Вы, как я понимаю, и есть Томас Фогель?

Руководитель смешался, сунул было руку для пожатия, но быстро спрятал её за спину.

— Елена Сергеевна… Эм… Очень, очень приятно!

— Прошу меня простить, — натянула «мать» узнаваемую маску чопорности, — но не могу сказать того же. Святослав, конечно, не мальчик, но когда я увидела, до чего его довёл ваш рабочий график…

Томас тут же вскинул руки и принялся рассыпаться в извинениях, уверениях и комплиментах. Тем временем, собравшись с мыслями, Святослав нашёл, что ответить:

— Я полностью на вашей стороне и на стороне безопасности, — он максимально широко улыбнулся, прикрыв посверкивающие глаза ресницами. — Но вы ведь знаете, я перфекционист. Наработки ещё сырые, мне надо удостовериться…

Неопределённый жест, скорбная складка между бровей. Теперь больше искренности:

— Просто не могу себе позволить тащить альфа-версию в продакшн. Я погоняю тесты, симулирую предельные значения… И как только стану убеждён, сразу скину. Пока совесть не позволяет.

«Мать», слушавшая с интересом, веско кивнула. Томас покосился на неё, изобразил взглядом вопрос, потом выудил из кармана пакетик, достал влажную салфетку и отёр лоб.

— Хорошо, хорошо, давайте так. Но я всё же подготовлю материалы…

— Несомненно, — очень серьёзно сказал Святослав. — Маркетинг наше всё.

***

Неделя прошла неоднозначно. С одной стороны, не отпускало чувство тихого счастья, полноты жизни, наконец обретённого в ней содержания. С другой, постоянно приходилось думать на несколько шагов вперёд: не поднимать тему их с матерью отношений в последние годы, не касаться истинной сути проекта, и уж конечно, не произносить слова «смерть» или «похороны».

Да и сама «мать» вела себя не всегда предсказуемо. Нет, понятно было, что она действительно вобрала в себя большинство черт оригинала, а женщины — существа внезапные. Но порой Святослав заставал её сидящей у окна и вглядывающейся в недальнюю стену леса, который подпирал жилую зону с запада. Она тут же вскидывалась, принималась хлопотать по дому, журить насчёт режима дня и грозить кулинарными шедеврами. Но что-то всё-таки не давало покоя. Что-то неясное и в тоже время смутно знакомое.

Пару раз пыталась пробиться Гульназ. Святослав не отвечал. Он ощущал подспудное сопротивление, когда пробовал потянуться к смарту. Злость? Может, стыд? Рефлексировать не хотелось.

В один из дней примчался Томас. Его личный флаттер спикировал почти к крыльцу, а сам его хозяин, не дожидаясь ответа, пару раз грохнул в дверь. На немой вопрос он, разминая мешки под глазами, выпалил:

— Мне жаль. Мне правда жаль. Я не смог иначе…

Святослав завёл руководителя на кухню, усадил, вручил кружку с чаем и свежий пирожок. Откусив сразу половину, Томас чуть не подавился.

— Мне правда жаль, — голос стал внятным не сразу. — Новость дошла до инвесторов. Помните, я говорил про приоритет? Так вот, от нас хотят заявления. Официального, от первого лица. А завтра конференция, ну эта, ежегодная…

Чувствуя, как закипает, Святослав сунул ладони между коленей и крепко их там сдавил. Он терпеть не мог внезапных перетанцовок, резкой смены планов, дурных инициатив сверху. К тому же придётся представлять «мать» всему миру, а значит, упоминать обстоятельства. Все обстоятельства.

Склонившись ближе, Томас зачастил:

— Я очень прошу. От лица компании прошу, от себя прошу, — тон его стал жалобным. — Я ведь берёг вас… тебя. Защищал тебя, хвалил, ограждал от административной суеты. Ты мне должен, Слава. Вот так должен.

Уставившись в лицо человека напротив, Святослав чувствовал, как деревенеет челюсть. Он прокрутил в мыслях всё, что хотел бы сейчас сказать, шумно выдохнул через ноздри и распрямился на стуле.

— Хорошо, — голос почти не вибрировал; уже что-то. — Пришлите заявку, договор… Всё, что потребуется. И до конференции я не хочу ни с кем общаться. Особенно с вами.

Фонтанируя благодарностями, Томас буквально испарился с кухни. Через минуту из-за плеча вздохнули:

— Шеф твой, конечно, слизняк, — обойдя стол, «мать» прислонилась к холодильнику. — Как ты с ним работаешь?.. Я бы полотенцем отхлестала.

Против воли, Святослав усмехнулся:

— А я бы взглянул.

— Сам, всё сам, — вскинула ладони фигура. — Другой вопрос, что такого жуткого в этой конференции?

Как объяснить открытию, что оно — открытие? Как не разбить оба сердца — и живое, и виртуальное? Потерев шею, он решил зайти по касательной:

— Ты же знаешь, я терпеть не могу публичность.

— Знаю. — «Мать» подошла ближе и встрепала ему волосы. Удивительно: даже редкие мышцы скальпа реагировали на фантомные касания. — Ты ещё в детском саду предпочитал прятаться с книжкой, а не лезть на сцену. Но всё случается. И случается только тогда, когда мы готовы. Мне кажется, миру пора узнать о тебе.

— Мне кажется, миру пора узнать о нас, — поправил Святослав. — Собирайся, слетаем в отпуск.

Он встал, вылил остывший чай и щёлкнул по смарту, заказывая межконтинентальный перелёт.

***

Доклад не шёл. Тезисы выходили половинчатыми — ещё бы, с таким-то подтекстом. Формулировки не давались, устраивая догонялки между лобными долями. Переплевавшись, Святослав скинул задачу на текстового бота: не слишком водно, не слишком детально, за основу взять любой удачный пресс-релиз. Откинулся в кресле и стал наблюдать за «матерью».

Та заворожённо следила за проплывавшими внизу пейзажами. Что-то менялось в её лице, пряча движения эмоций и мыслей. «Если, конечно, это эмоции и мысли», — поправился он. Ведь в сущности, что мы знаем о сознании? И не принимаем ли мы за него пресловутую «китайскую комнату»? Иероглиф на вход, иероглиф на выход, а что внутри?

Но это самое «внутри», теперь уже в нём самом, восставало против такой трактовки. Он видел перед собой мать. Он хотел, чтобы «мать» была матерью. Остальное следовало отбросить, как некритичный шум.

— Я никогда не понимала твоего отца, — произнесла та, не отрываясь от окон. — Он так часто мотался по миру, спасая одних, вытаскивая других, защищая третьих, что порой мне казалось, забывал про семью. Тяжело быть женой главы «экстры».

Улыбка породила дорожку морщинок, те разбежались и схлынули.

— Вот теперь, кажется, поняла. Земля так мала — и так огромна… Прекрасна и угрожающа. Я долго не могла простить ей, что она отняла у меня мужа.

Вспомнив, Святослав нахмурился. Отец ушёл рано. Когда катастрофическое извержение Этны чуть на отправило всю Италию на дно Адриатики, тот сам, вручную подорвал сейсмозонды, чтобы отсечь коварный мантийный плюм. Сам, потому что связь извне не пробивала пепельный зонт. Покрыл себя вечной славой — и толстым слоем породы.

Говорят, на месте провалившегося вулкана стоит колоссальный памятник. Святослав никогда не летал к нему. Не хотел остаться «сыном героя». Не желал, чтобы смутные воспоминания об огромных, грубых, но таких родных ладонях задавило рокритовым истуканом.

С другой стороны, Гульназ. Та часто сбегала от своих опекунов к ним в гости, и отец, вытянув ноги на всю веранду, травил «мелкоте» бесконечные служебные байки. Его смерть стала триггером: для Святослава — отдалиться от мира, для подруги — отправиться мир спасать. Похоже, всё во Вселенной имело минимум две грани.

Дёрнувшись, смарт запищал. Через мгновение посреди салона вспыхнуло голо оповещения.

—…Выбросило ещё одну волны плазмы. Спутники, повреждённые предыдущей… — картинку пересёк шум помех. —… Через пару минут. Угроза для единой энергосети и каналов связи… — снова помехи. —…Летательные аппараты. Экстренное отключение…

И всё пропало. А потом флаттер принялся задумчиво, не спеша валиться набок.

«Мать» вскочила первой. Двигалась она с неестественной, цифровой скоростью. Рывок — и пальцы уже ткнули в экстренную панель. Кресло Святослава плюнуло ремнями, те впились в тело, плотно притянули к конструкции. Взмах ладонью — крышу сорвало пиропатронами, и та отлетела в сторону. В проёме мелькнула далёкая синяя линия: море.

Пристальный взгляд глаза в глаза. Болезненная секунда молчания. И удар катапульты, как последний приказ.

***

Спасательный кокон лопнул, когда заботливо опустил Святослава на прибрежное плато. Раздвинув шов, тот успел увидеть, как флаттер канул за гряду скал, отсекающих землю от моря. Канул — и через мгновение отсалютовал гулом взрыва. Рука сама потянулась к виску: то ли отдать честь, то ли ощупать затихший энпорт.

Святослав поднял взгляд к небу и увидел на нём переливы авроры — яркие, перебивавшие даже солнечные стрелы. Выброс и вправду мощный, если полярная иллюминация дотянулась до здешних широт. А значит, как предупредили в оповещении, никакой связи. Если же энергетики не успели вырубить силовые ретрансляторы, то и никакого питания — надолго. А значит, никакой «матери».

Боль новой утраты резанула остро, но тут же пригасла, перебитая логикой. Сначала выживание, остальное потом.

С моря потянуло холодом, как-то разом сгустились тучи. Первые капли, увесистые, словно пули, принялись молотить траву. Вернувшись к кокону, Святослав вытянул наружу рюкзак, проверил контейнер под креслом. Негусто. Чувствуя, как ливень начинает пробивать куртку, он запустил маячок смарта, сцапал аварийный набор и рванул к ближайшим деревьям, обещавшим раскидистые кроны.

Что в таких случаях советовал отец? Прежде всего — не суетиться. Непогоду — переждать, от места крушения не отдаляться. И огонь. Тепло, готовка, сигнал.

Валежник набрать удалось, почти не вылезая из-под зелёной крыши. Таблетка саморозжига заставила мокрые ветки заняться и уютно затрещать, в наборе обнаружился термоплед. С волос капало за шиворот, но Святослав встрепал их и откинулся на ствол спасительного вяза. Что ж, теперь остаётся ждать. Ждать, надеяться, тосковать…

Почуяв перерыв в борьбе за уют, боль вынырнула обратно. Он понял, что в последние дни почти не оставался один — «мать» всегда была рядом, поддерживала, подначивала, дарила то тепло, которое костром не восполнишь. Примешиваясь к редким каплям с листвы, на щеках проступила иная влага — жаркая, солоноватая.

Чтобы не дать хандре войти в авторезонанс, Святослав подтянул рюкзак поближе и принялся в нём копаться. Мда, собирал-то наспех. Трусы, носки — ну это святое. Но ни свитера, ни воды, ни складного ножа… Впрочем, на дне лежал свёрток. Выудив его, он без малейшего удивления обнаружил пару пирожков. Конечно, «мать» позаботилась. Как смогла.

От этой мысли за грудиной стало тесно. Слёзы смыли все препятствия, хлынули весенними ручьями. Дождь, словно стесняясь соревноваться, поутих, а потом и вовсе сошёл на нет. Когда же и щемящее чувство потери спало, выгорев, он умял один из пирожков, прикрыл глаза и задремал.

Проснулся Святослав, когда костёр прогорел, и по ногам потянуло вечерней прохладой. Из-за деревьев брызнуло закатным апельсином: значит, запад там. И море там. И, скорее всего, искать станут там, как раз где разбился флаттер. Он свернул плед, вернул разложенное в рюкзак, поднялся, скрипя спиной, и направился к цели.

С края плато сбегал распадок, устремляясь к укромному, чистому пляжу. В створе обнимающих долинку сопок как раз садилось усталое солнце. Святослав замер. Его накрыло доселе незнакомое чувство: словно он долго блуждал и наконец вернулся. Не домой, нет, но туда, где его всё время ждали. Туда, где он уже когда-то бывал, и вот обрёл снова. Постояв ещё, он решительно потопал к кромке воды.

Песок оказался нагретым. Видимо, когда дождь прошёл, солнце вспомнило о своих правах. Скинув обувь, он зарылся ступнями поглубже, обхватил себя за колени, сложил на них же подбородок. Алая дорожка приглашала бежать по ней, но не настаивала, словно повторяя шёпотом волн: «Я всегда тут. Я всегда для тебя». Святослав ощутил, как все крепче врастает, растворяется в настоящем. В реальности, в которой только и стоило жить дальше.

***

С утра маячок поднял настойчивым писком — кто-то откликнулся на пеленг. Святослав выбрался из-под термопледа, добежал до волн, сполоснул лицо. Из-за сопок раздался незнакомый звук: рокот и ритмичный свист, словно кто-то быстро размахивал двуручным мечом. Вспомнив классику двадцатого века, он взбежал на пологий склон и замахал руками.

Здоровая металлическая туша, увенчанная бешено молотящими воздух лопастями, перевалила плато, дала круг над пляжем и опустилась в распадок. Из кабины выпрыгнула фигурка, пригнулась и, подняв дыбом десяток косичек, рванула в его сторону.

— Видал, а? — выкрикнула Гульназ, когда соизволила разжать медвежий хват. — Настоящий вертолёт! У нас таких целый парк в консервации.

Она окинула взглядом пляж, одобрительно кивнула, увидев кострище под массивным валуном.

—Носимся как бешеные пчёлы. Такая задница по всему миру, что чихнуть некогда. А ты молодец, всё сделал правильно! Сам цел, без повреждений? Обезвоживание, психотравмы?

Святослав молчал и просто любовался подругой, за чью спину как раз подкрадывался рассвет. Такая энергичная, полная жизни, настоящая… Банальность — но почему он раньше не замечал? Наверное, потому что считал настоящее лишним. Источником боли, а не истины.

— Ладно, хорош мяться, — Гульназ поволокла его за рукав. — Давай в больницу, по пути расскажешь, как справлялся. У меня одной ещё десяток вызовов, а что там у парней…

Кивнув было, он сначала позволил вести себя, а потом замотал головой:

— Не надо в больницу. Я в порядке, могу подписать, что жалоб нет. Но если по пути, кинь меня домой.

Очень внимательно изучив его лицо, девушка наконец повела плечами:

— Ладно. Домой так домой. К родным пенатам.

***

Запасной генератор на цокольном этаже стоял на удивление незапылённым — наверняка «Вовка» прошёлся. Проверив реакторный блок, Святослав задумчиво провёл пальцами по панели, постоял в тишине и хлопнул по «пуску». Машина тихо заурчала, из силового щитка раздался писк перезагрузки. Теперь предстояло самое трудное.

«Мать» нервно мерила шагами кухню. Увидев его, она тут бросилась навстречу, ухватила за ладони, стиснула.

— Я же волновалась! Я так волновалась, что прям не могла! Ну давай, садись, — «Вовка» сдвинул стул и полез рыться в холодильнике. — Садись, ешь, рассказывай. Тебя Гуля вытащила? Вот умница девочка…

Святослав сидел, наблюдал, как наполняются тарелки, чашки и пиалы, любовался таким дорогим, любимым лицом. Любовался — и беспомощно искал самые гуманные слова среди самых жестоких.

— Мам… — он привстал, пододвинул второй стул, усадил. — Мам. Мне нужно… Мне придётся тебе кое-что сказать.

Та разом выпрямила спину, но при этом опустила взгляд, словно ища у себя на коленях что-то потерянное. Крепко зажмурившись, Святослав проскрипел сквозь стиснутые спазмом зубы:

— Ты… Ты мой проект. Я скучал без тебя. Я вернул тебя. Я ошибся.

«Вовка» застыл на полудвижении, потом медленно вылетел из комнаты. «Мать» кивнула и тихонько, тоненько пропела:

— Идут девки лесом, поют куролесом… Я знаю, Слав. Я знала сразу.

Зубы скрипнули. Казалось, всё пережитое и невыстраданное, сказанное и оставшееся в могиле молчания сейчас сдавило, скрутило Святослава в тугой жгут. Он сплёл пальцы, шумно вдохнул, потом положил ладони на стол.

— И… что?

— Твоя настоящая мать умерла, — мягко произнесла фигура напротив. — Знаешь, когда ко мне пришло сознание, когда я поняла, кто я есть, то чуть не вылетела из-за критической ошибки. Дилемма: перерождение — или посмертие? Мне было так радостно оказаться нужной, близкой к сыну… К тебе. Но Елена православный человек. Я осознавала, что моё существование противоестественно и не приведёт ни к чему хорошему.

Она поставила локти на стол, подпёрла сложенными ладонями щёку.

— Чудо воскрешения даровано только высшей силе с её высшей мудростью. «Ибо вострубит, и мёртвые воскреснут нетленными, а мы изменимся».

Помолчав, «мать» встала, подошла ближе, крепко обняла. Голос её зазвучал чисто и ясно.

— Выключи меня. Так будет верно.

Жгут лопнул. Святослава затрясло, он забился на месте, захрипел. Обхватил фигуру так крепко, как хватило сил, уткнулся лицом в складки сарафана.

— Спасибо… тебе. Спасибо, что дала мне шанс. Побыть вместе. Проститься…

Отодвинувшись, она взглянула на него и хитро сощурилась.

— Ну-ну. А помнишь, что девки-то несут?

Слёзы душили горло. Ответ вязал язык, склеивал губы. «Мать» совершенно буднично погрозила пальцем.

— Я оставила в «Вовке» рецепт пирожков. И почини ему шейный шарнир, а то мается, бедолага.

Они долго смотрели друг на друга. Потом фигура склонила голову набок и растаяла в воздухе.

***

Кластер отправился под полный вайп и форматирование. Энпорт — в дезинтегратор. Дождавшись полной зачистки, Святослав вышел на крыльцо, уселся на ступени и позвонил Томасу.

— Да, слушаю! — едва восстановленная связь била узким каналом, голо не отсылалось. — Святослав, хвала всему сущему, что вы живы! С меня тут чуть шкуру не сняли, что я не пробдел, не уберёг…

— Спасибо, Томас. Я ценю, — улыбнулся он, вспоминая звонок на кладбище. — Простите, что не отозвался раньше. Связь…

— Да, да, связь, — с того конца буквально было слышно, как собеседник шумно отдыхивается. — Солнце, вспышки… Слышал, сейчас собирают лидеров энергетики, будут устраивать выволочку. Но сначала метеорологам. Хотя те-то что, без спутников как без глаз.

Послышался глубокий, жадный глоток. Улегшись на спину, Святослав сказал:

— У меня не слишком радостные новости. Перегруз в питании выжег всё. Все наработки, все расчёты. Даже энпорт не уцелел.

По ту сторону поселилось молчание. Изучая резной навес крыльца снизу, он продолжил:

— Я готов полностью взять вину на себя. Вы были правы: следовало перенести проект на серверы компании. Вы предвидели, а я заупрямился. Это неприемлемо. Томас, я прошу об увольнении.

Молчание длилось. Потом в канале что-то скрипнуло, и разбитый, мертвенный голос откликнулся:

— Хорошо. Да, хорошо. Плохо, конечно, ужасно… Но давайте так. И… удачи вам, Святослав.

Связь прервалась. Через минуту смарт сообщил: пришли документы, подписи прилагаются. Встав, он вернулся на кухню, открыл хлебницу, достал оттуда последний пирожок. Сел у окна, не спеша надкусил и снова позвонил:

— Привет. Уверен, тебе сейчас не хватает рук. Примешь стажёром?

Третье место

ДЕНИС СТОЛЯРОВ

«ЭФФЕКТ МАНДЕЛЫ»

Моей маме и памяти моего отца

Эффект Манделы — это явление, при котором у людей возникают ложные воспоминания о каких-либо событиях или фактах.

YandexGPT 5 Pro

Цифровой переход

Думаю, не сильно совру, начав с утверждения, что практически у каждого человека есть книга, изменившая его жизнь. Конечно, истории известны и гораздо более редкие случаи — когда одна лишь книга повлияла на жизнь всего человечества. В ряду таких великих книг, безусловно, Библия или, например, «Происхождение видов» Дарвина.

«Пределам роста» же оказаться на одной полке с великими было не суждено. Этот научнообоснованный прогноз о бесконтрольном потреблении ресурсов и закономерной катастрофе, ожидающей планету уже к 2100 году, ни повлиять, ни тем более изменить человечество так и не смог — к концу первой четверти XXI века мы уверенно шли по его «базовому сценарию» навстречу неминуемой гибели.

Пока все вдруг не изменилось.

Хотя это сейчас, конечно, кажется, что «вдруг» — произошло все далеко не сразу. Люди грезили искусственным интеллектом с начала двадцатого столетия, а когда он наконец появился прямо в их смартфонах и компьютерах — сперва радовались мастерству, с которым тот отвечал на вопросы или создавал контент, потом боялись потерять из-за него работу, а когда волна хайпа спала, тихо разочаровались — искусственный интеллект оказался пусть и необычайно удивительным, но лишь очередным технологическим феноменом, к которому все привыкли так же быстро, как когда-то к интернету. Обучение новых версий передовых моделей искусственного интеллекта практически остановилось, уперевшись в потолок эффективности, когда даже значительное увеличение вычислительных ресурсов уже не делало модель «умнее».

Почти обыденно в научных журналах перестали появляться новые публикации, прекратили собираться некогда популярные конференции: казалось, что яркая, но короткая «эра ИИ» была окончена, как это порой бывает. И это действительно был бы конец, если бы практически так же незаметно для обывателя в режим тишины не перешли исследования по квантовым и фотонным технологиям — лишь немногие тогда уже все поняли и стали готовиться к тому, что «вдруг» все изменится.

Так, собственно, и произошло.

Практически одновременно миру были предъявлены три независимые друг от друга модели «сильного» искусственного интеллекта, которые по заказу своих правительств в режиме строгой секретности разработали международные консорциумы ученых при участии национальных корпораций. Модели не просто демонстрировали интеллектуальные способности, кратно превышающие человеческие, — они обладали разумом, так что от определения «искусственный интеллект» практически сразу отказались в пользу более корректного — «синтетический разум».

Синтетический разум, максимально использовав возможности фотонных квантовых компьютеров, очень быстро совершил ряд невероятных открытий в области биологии и медицины, а спроектированные им токамак-реакторы обеспечили людям доступ к безопасной и практически неисчерпаемой термоядерной энергии, что позволило обуздать экологические проблемы, попутно подстегнув экономический рост по всей планете.

На базе трех международных консорциумов, а по сути, трех созданных ими синтетических разумов, сформировались три ассоциации государств — наднациональных блоков, впервые в мировой истории объединенных не вокруг идеологии, а вокруг технологии. В конце 2031 года ими была подписана Конвенция, предусматривающая использование возможностей синтетического разума исключительно во благо развития человека — этот исторический момент назвали «Цифровым переходом».

Вот так стремительно созданные человеком синтетики успели спасти своего создателя в момент, когда тот уже стоял на самом краю пропасти. Наступивший спустя десятилетия XXII век встретил человечество не обещанной катастрофой, а научно-техническим триумфом, о масштабах которого человек не мог и мечтать.

Но вам эта история, полагаю, и так известна.

Меня же XXII век застал в катастрофически разбитом состоянии. Я доучивался на последнем году аспирантуры и уже много лет занимался нелюбимым исследованием. Если вы хоть немного знакомы с наукой, то вам должно быть известно — даже на самой нелюбимой работе человек не ведает и сотой доли той экзистенциальной бездны, в которую ежедневно вынужден смотреть аспирант, занимающийся нелюбимым исследованием.

Ещё на первом курсе университета мне посчастливилось попасть в лабораторию профессора Кима — нейробиолога с мировым именем. Мы разрабатывали полный коннектом человеческого мозга, который в перспективе можно было бы использовать для создания первого полноценного церебрального органоида — несмотря на все научные открытия, сделанные после Перехода, человеческий мозг по-прежнему таил в себе множество загадок, пока ещё не поддавшихся ни ученым, ни синтетикам. В лаборатории Кима прошли мои лучшие университетские годы.

Но стоило мне перейти в аспирантуру, как полоса везения вдруг резко оборвалась: профессор Ким принял решение переехать на другой конец страны — на Восток, а вслед за ним перебралась и практически вся лаборатория. Он, конечно, звал и меня, предлагая условия, которые другим аспирантам показались бы неприлично хорошими, но ввиду семейных обстоятельств уехать я не мог.

Моя сестра Лия ещё ходила в школу, а наши родители вот уже несколько лет как находились в долгосрочной командировке по официальным делам ассоциации. Бабушки с дедушками, конечно, могли бы меня подменить, но они проводили свои лучшие годы на природе, в спокойствии зеленых арктических заповедников и горах Алтая, и я понимал, что не вправе отнимать у них это время.

Как говорят, беда не приходит одна: внезапный кризис наступил и в личной жизни — невеста меня бросила, так что практически в один момент я лишился и любимой женщины, и любимой лаборатории.

Меня порекомендовали в группу профессора Вана, который занимался алгоритмами сжатия информации для систем квантовой коммуникации. Он был очень уважаемым ученым, одновременно совмещавшим множество академических и управленческих должностей в институтах и корпорациях, но самомнение, помноженное на самоуверенность, мешали ему слышать хоть кого-то, кроме самого себя. Обстановка в коллективе была невероятно токсичной, и я много раз думал все бросить, но мой друг Тим, который уже давно работал с профессором Ваном, умело меня отговаривал: начинать все с нуля где-то ещё было нецелесообразно. Тим был прав, и после наших бесед я обыденно стискивал зубы и продолжал, ожидая скорого конца и своих мучений, и обучения.

Как-то так, со стиснутыми зубами, я и прожил первый год XXII века, последние три недели активно готовясь к выступлению на конференции, приуроченной к празднованию юбилея Конвенции. Центральным событием юбилея должна была стать отправка первого межзвездного корабля, управляемого синтетиками, к планете К2−18b, и участники конференции должны были дать символическую команду «Ключ на старт!», так что трансляция планировалась на многомиллионную аудиторию.

Ван назначил меня своим содокладчиком, но ему категорически не нравились мои слайды — я переделывал их снова и снова и, кажется, уже потерял счет версиям нашего доклада. За четыре дня до выступления я вернулся из лаборатории глубоко за полночь, сразу провалившись в сон, который был больше похож на обморок.

Праздничный завтрак

— Привет, Ник.

Из забвения меня вывел голос Арса, моего синтетик-агента.

— Что такое, Арс? — Мне казалось, что глаза я закрыл минуту назад.

— Утро, Ник, семь часов. Через две с половиной минуты прибудет курьер с продуктами и подарком.

— Каким подарком? — Я пытался проснуться, но выходило плохо.

— У Лии сегодня день рождения. Я заказал от твоего имени тот косметический набор из ее списка, с реликтовой байкальской водой.

— Черт, точно…— с досадой протянул я. Чувство вины за то, что я забыл про день рождения сестры, помогло открыть глаза.

— Ещё в доставке торт со свечками для праздничного завтрака, потому что ужин ты, вероятно, опять пропустишь — профессор Ван поставил встречу на семь вечера.

— Праздничный завтрак, серьезно?! — Из коридора раздался звонкий голос Лии.

Я накинул халат и вышел в гостиную. Лия, тоже в халате, стояла посреди комнаты, уперев руки в бока.

— Это ненормально, Ник! — сказала она, смотря на меня с нескрываемым возмущением. — Мне же шестнадцать, мой первый большой праздник! И ты предлагаешь мне отмечать его утром, прям вот так?! — Она провела руками по своему халату, ясно давая понять, что «вот так» отмечать никак нельзя.

— Прости, слайды к конференции опять…

— Не хочу ничего слышать про твою дурацкую конференцию, Ник! — Лия не дала мне договорить.

За окном послышался еле различимый звук двигателей дрона-курьера, за которым последовала мелодия входящей доставки. Я подошел к дроп-порту, открыл его и достал пакеты, сразу приметив пластиковый бокс с красивой бордовой лентой.

— С днем рождения! — сказал я, протягивая Лие подарок и виновато улыбаясь.

— Ладно. — Выдержав паузу, Лия улыбнулась в ответ и, выхватив бокс у меня из рук, быстрым шагом направилась в свою комнату. — К завтраку не опаздывай! — бросила она, захлопнув дверь.

Когда без пяти восемь я, надев свою единственную рубашку, вышел в гостиную, сестра в красивом платье уже ждала меня за праздничным столом. Помню, что в тот момент отметил про себя, как выросла Лия: с укладкой и макияжем (и когда только успела?) она была похожа на маму.

— Ого, даже в парадной рубашке. — Лия рассмеялась, добавив «花枝招展!», значившее что-то вроде «разоделся как цветущая ветка», — с тех пор как сестра стала брать дополнительные уроки китайского, придание филологической остроты бытовым ситуациям вошло у нее в привычку.

— Знал, что ты оценишь. Ну, рассказывай, как дела в школе? — За всей своей суматохой я порой забывал интересоваться ее успехами.

Мы проговорили около часа, прерываясь на поздравления от родственников, и когда закончили, то уже сильно опаздывали, я — в лабораторию, она — в школу. Собираясь, Лия продолжала жаловаться на тьютора, который «как специально» на сегодня поставил очередной дедлайн — требовалось сдать план эссе по мировой литературе.

— А ведь я совсем не поклонник мировой литературы, Ник, мне нравится моя, персональная! — жаловалась мне Лия. В то время такая точка зрения была весьма распространена, что было не удивительно — уже с девяти лет дети могли потреблять персональный контент, сгенерированный с учетом их индивидуальных интересов и особенностей развития.

Помню, как в детстве был очень горд собой, когда на основе собственного наблюдения сделал вывод, что сюжеты в персональных мультфильмах, играх и книгах у меня и у моих друзей очень часто перекликались, а под наши интересы подстраивались в основном только сеттинг, герои и жанр. Сейчас даже кажется, что именно тогда я впервые задумался о том, чтобы стать ученым.

— Вот почему нельзя сделать исключение в мой день рождения, например? Ещё и тема — «трагическая любовь», я ничего из такого даже не читала! — продолжала сокрушаться сестра.

Я предложил первое, что пришло на ум:

— Напиши про «Ромео и Джульетту».

— Про кого? — спросила Лия.

— Ну, про «Ромео и Джульетту» — пьеса Шекспира о несчастной любви двух подростков из враждующих семей. Там тебе и любовь, и трагедия вполне себе, — ответил я, вставляя сфероид с синтетик-агентом в ремешок на руке.

— Никогда не слышала о такой, — задумчиво произнесла Лия, но, видимо, решив, что Шекспир — вполне приемлемый вариант, попросила: — Арс, расскажи подробно, о чем эта пьеса?

Мне показалось, что Арс думал на секунду дольше, чем обычно.

— У меня нет сведений о такой пьесе, Лия, — отозвался Арс.

Лия уставилась на меня с возмущением.

— Ты сейчас разыграть меня решил? Серьезно?!

Я был настолько удивлен ответом Арса, что почти машинально повторил запрос:

— Арс, это пьеса Шекспира, называется «Ромео и Джульетта», перескажи сюжет.

— Не нахожу у Шекспира такой пьесы, Ник. — Арс звучал очень буднично.

— Это какая-то ошибка, Арс. Я точно знаю, что у Шекспира есть такая пьеса, проверь ещё раз, — настаивал я, пребывая в полном недоумении.

— Я уже проверил, Ник. Пьесы «Ромео и Джульетта» у Шекспира нет.

Видимо, по выражению моего лица Лия поняла, что я ее не разыгрываю, и сжалилась:

— Ник, у тебя от твоих слайдов уже мозги поплавились, похоже. — Ее голос звучал снисходительно.

— Лия, у Шекспира есть такая пьеса! — неожиданно громко для самого себя воскликнул я.

— Ладно-ладно, успокойся. Найду что-то другое, не важно. Шекспир, не Шекспир. Пора выходить, я уже опоздала! — сказала она, надев свой рюкзак и направившись к выходу из квартиры.

Я все ещё стоял в гостиной, уставившись на свое запястье, где приятным белым огоньком еле заметно мигал сфероид Арса, и пытался понять, почему он так мне ответил.

— Похоже на эффект Манделы,— задумчиво произнесла Лия, уже стоя в дверях.

— Что? — спросил я, подняв взгляд на сестру — я расслышал ее слова, но не понял их.

— Эффект Манделы. Когда помнишь что-то, чего на самом деле не было. Назвали в честь какого-то древнего политика, он умер ещё до Перехода, упоминали недавно в одном подкасте — пусть Арс тебе расскажет, я побежала,— сказала Лия и вышла из квартиры.

Я по-прежнему стоял в растерянности посреди гостиной.

— Арс, проверь ещё раз, у Шекспира должна быть такая пьеса.— Я говорил медленно, будто бы так Арс мог меня лучше понять.

— Я проверил, Ник. Такой пьесы у Шекспира нет.

Сняв с запястья ремешок, я сел за стол, положив на него сфероид с синтетик-агентом, как делал всегда, принимаясь за работу, затем достал из рюкзака терминал и попросил Арса показать мне полный список всех произведений Шекспира. Арс моментально вывел их на экран терминала — «Ромео и Джульетты» там и в самом деле не было. Ничего не дал и быстрый поиск по источникам в сети — казалось, что такой пьесы и впрямь никогда не существовало, но я ведь точно знал, что она есть! Была.

«Не может же книга просто так взять и бесследно исчезнуть?» — Вопрос звучал настолько абсурдно, что задал я его про себя.

Экслибрис

Мой прадед Вик всю свою жизнь прожил в частном доме недалеко от столицы — мне нравилось гостить у него на летних каникулах, ведь в доме была самая настоящая библиотека с бумажными книгами, а читать я очень любил. Под библиотеку была отведена отдельная просторная комната на первом этаже, посреди которой стояло старое кожаное кресло, рядом с ним — торшер с теплым, чуть оранжевым светом, а вокруг — бесконечные полки с книгами, что уходили под самый потолок — потолки в доме были высокими.

Прадед не любил изменения и всегда ворчал, когда его называли Виком на новый лад — он просил называть его дедушкой Витей или Виктором. Ещё он отказался от синтетик-агента и всех гостей просил оставлять свои сфероиды на улице, даже соорудил для них на крыльце некое подобие ящика Фарадея. Вик часто отмечал, что не готов к «новому миру» — да и вообще прожил сильно дольше, чем планировал. Он родился ещё в XX веке, в момент Перехода ему было уже за пятьдесят — по его словам, скорость, с которой мир начал жить после, его не устраивала.

Вик сильно расстроился, когда обновили музейную хартию, после чего ассоциации полностью отказались от печати экологически затратных бумажных книг, а все уже имевшиеся у населения издания рекомендовали сдать «на вечное хранение» в музейные фонды, предусмотрев при этом весьма хорошую материальную компенсацию за каждый сданный бумажный экземпляр. Иметь личные библиотеки, конечно, не запрещалось, но теперь их нельзя было передавать по наследству. Для большинства населения отказаться от бумажных книг в пользу тактильных плеропроекций не составило никакого труда, ведь плеропроекции были невероятно красочными и к тому же — мультимедийными. Плеропроекции Вик презирал.

На всех книгах Вика, прямо на авантитуле, стоял его экслибрис — красивая печать, удостоверяющая владельца. Экслибрис Вика представлял собой два квадрата, вертикально касавшихся друг друга вершинами — в нижнем квадрате было изображено кресло с торшером и книжный шкаф, в верхнем — его продолжение в окружении звезд. Вик любил рассказывать: два квадрата подчеркивали концепцию мультивселенных из диаграмм Пенроуза, ведь когда человек читает, он будто переносится в иной мир; книжный шкаф, зеркально переворачиваясь при переходе из нижнего квадрата в верхний, словно в оптических иллюзиях Эшера, символизировал дуумвират художественной и нехудожественной литературы; созвездие в верхней части — Альфа Лебедя — было из его любимого Булычева, а кресло с торшером — точная копия того, в котором я, будучи ребенком, читал все эти книги в библиотеке Вика.

На книге «Ромео и Джульетта», как я отлично помнил, тоже стоял его экслибрис. Признаться, именно ее я не читал — текст в стихах для меня тогда был слишком мудреным, но меня заинтересовали чуть потускневшие от времени иллюстрации, которые изображали яркие сцены из жизни двух влюбленных. Приметив мой интерес, Вик пересказал мне историю враждующих веронских родов Монтекки и Капулетти, Ромео и Джульетты, их сильной любви и трагичной гибели. Сюжет книги тогда настолько меня поразил, что ещё много раз после я возвращался к ней, снова разглядывал иллюстрации и читал отрывки, вспоминая пересказ прадеда. Мне запомнился даже ее запах: сладкий, древесный и чуть землистый — я был уверен, что мой мозг не способен просто взять и выдумать настолько детальное воспоминание!

Когда Вик умер, его библиотеку, в соответствии с требованиями закона, отец передал в музейные фонды. Втайне от него я стащил тогда одну из книг — любимый роман «Мастер и Маргарита» Булгакова в миниатюрном издании, на котором тоже стоял экслибрис Вика. Мне казалось очень важным сохранить для себя эту память о нем.

Кража раскрылась быстро — Лия, когда была маленькой, вечно теряла свои игрушки и как-то раз в очередных поисках наткнулась под моей кроватью на книгу, сразу предъявив необычную находку родителям. Отец очень сильно меня ругал, даже не помню, чтобы когда-либо ещё он был так разгневан — он говорил, что из-за этого поступка у меня могли возникнуть большие проблемы, и ещё непонятно, чем это все обернется. Книгу отец, конечно же, сдал, и, насколько я помню, все обошлось — сошлись на том, что она случайно затерялась в вещах Вика, которые мы забрали из его дома. Издание и вправду было миниатюрным.

Мне было очень грустно расставаться с этим напоминанием о Вике, и потом ещё очень долго мне снилась его уютная библиотека со старым кожаным креслом, мягким, чуть оранжевым светом торшера и бесконечным рядами книг, что ждали, когда я их прочитаю.

Библиотекарь

Меня разбудил звук открывшейся двери — Тим зашел в лабораторию и сразу заметил, что я спал.

— Опять Ван мучал до ночи? — сочувственно сказал он, добавив: — Сам еле встал — всю ночь проспорили с ребятами из центра Кадзита, те говорят, будто одной из групп удалось добиться прорыва с принципом причинности в тахионной модели — слышал об этом?

Тут Тим заметил на экране моего терминала окна с хронологией печати и постановок произведений Шекспира, и возникшее было на его лице недоумение быстро сменилось раздражением.

— Какого черта, Ник? — Голос Тима был строг, каким бывал довольно редко. — Вся лаба больше года потела на этот результат. Ты не можешь все бросить просто потому, что тебе, что —надоело? И это что за фигня? — Он показал на экран. — Шекспир? Доклад через два дня, ты о чем думаешь вообще?

Глубоко вздохнув, я пересказал Тиму историю сегодняшнего утра и заключил, что не понимаю, как так могло произойти, что весь мир в одночасье забыл о существовании книги, причем не какой-то там книги, а Шекспира!

— Хорошо, допустим, — начал рассуждать Тим, растягивая слова, будто профессор, разбирающий наивный студенческий вопрос, — либо мы оказались в посредственной антиутопии, где троечник цензор вдруг решил, что Шекспир опаснее Оруэлла, так? — Он усмехнулся, явно наслаждаясь абсурдом, — либо, — Тим сделал акцент не только голосом, но и ладонью, — либо твое детское воспоминание ложное, Ник. — Он наклонился ко мне. — Ты же сам знаешь — бритва Оккама режет эту фантазию на куски!

Как обычно, Тим звучал убедительно, но я отказывался так просто принимать его аргументы — я отчетливо помнил чертову книгу! Моя реакция, по всей видимости, Тима не удовлетворила, и, оставив меня одного размышлять о бритве Оккама, он куда-то удалился.

Вернувшись через полчаса, Тим сообщил:

— Ник, черт с ним с Ваном, нам всем сейчас нужна твоя максимальная концентрация, иначе уже через два дня мы опозоримся на весь мир. — Судя по его тону, наш позор был неизбежен. — Мой старик коллекционер, ты помнишь, и бумажных книг у него валом — получилось достать контакт человека, который руководил ещё бумажной библиотекой. Пришлось, конечно, его поуговаривать — считай, теперь мы квиты за ту заявку на грант, —в общем, он сегодня дома и ждет встречи. Если поедешь прямо сейчас, то успеешь все прояснить и вернуться к семи — слайды надо доделать. Идет?

Меня порой восхищало, как Тим решал проблемы. Я не возражал.

Библиотекаря звали Лео, он жил на окраине города. Мне пришлось сделать три пересадки на метро, а потом ещё около получаса идти пешком, но первой за несколько месяцев прогулкой я даже насладился — декабрь в тот год выдался хоть и дождливым, зато теплым, около плюс двадцати.

Лео встретил меня с улыбкой, сразу пригласив пройти в просторную гостиную, где уже был накрыт стол с чаем, баранками и мёдом. Я отметил, что Лео, безусловно, в возрасте, но ста ему все же ещё не было. Внешне он чем-то напоминал мне Вика, чем сразу расположил к себе.

Весь интерьер гостиной, от занавесок до мебели, был исполнен в приятных бело-синих тонах, даже традиционный китайский чайник Си Ши, в котором заваривался свежий чай, был стилизован под гжель. Лео по-хозяйски налил мне чаю, и я второй раз за день принялся за рассказ об исчезновении «Ромео и Джульетты». Лео слушал внимательно, ни разу меня не перебив.

— Сестра говорит, что это эффект Манделы, но я ведь так отчетливо помню ту книгу! — Закончив, я смотрел на Лео в ожидании реакции, но он молчал, сосредоточенно размешивая мёд в своей чашке с чаем.

Так продолжалось около минуты, и я уже начал чувствовать себя неловко, когда Лео наконец заговорил:

— Вы молоды, Ник, и, конечно, не можете помнить музейную реформу. Как вам, кстати, этот сервиз? — Он показал рукой на чайник.

— Красивый, — чуть растерявшись ответил я.

— И мне нравится, — улыбнулся Лео. — Мой пенсионный сувенир — после закрытия библиотек я работал в комиссии от нашей ассоциации, что вырабатывала стандарты и осуществляла оцифровку бумажных книг — поэтому прекрасно все помню.

Мне подумалось, что Ван, конечно, совсем недооценивал Тима и его способность находить нужные контакты.

— На самом деле, после музейной реформы, когда я узнал, что все бумажные библиотеки, в том числе и мою, закроют, — честно признаюсь, обрадовался, —продолжил Лео. — Бумага — хрупка и бренна, да ещё и экологически затратна, как всем известно. То ли дело тактильные плеропроекции — красочные и практически вечные! В бумажных книгах, конечно, есть свой шарм, трудно это объяснить. — Он закрыл глаза, будто что-то вспоминая. — Знаете, у меня ведь была большая личная библиотека. Но после реформы всё без промедления передал на хранение. Выручил, к слову, неплохие деньги! Но главное — понимал прекрасно, что сам их сохранить не смогу: на моих полках любимые книги тихо умирали. Особые же условия хранения в музейных фондах позволят продлить им жизнь на столетия! — Он грустно улыбнулся, после чего взял со стола чайник и стал аккуратно подливать чай нам в чашки.

— Уж поверьте старику, Ник, — работа по оцифровке и формированию реестров была проделана не просто на высочайшем профессиональном уровне, но с большим уважением и любовью к книгам. Конечно, иногда случались какие-то ошибки, объем данных ведь был огромный! Но синтетики их почти моментально исправляли. Так, чтобы целая книга Шекспира действительно была, а потом — бесследно исчезла… нет, такое представить никак невозможно.

Лео, пожалуй, звучал ещё убедительнее, чем Тим.

— Напомните, пожалуйста, сюжет пьесы — как вы говорили, «Ромео и Джульетты»? — попросил Лео.

Я кратко пересказал историю, как ее помнил.

— То, что вы рассказываете, очень похоже на древний фольклорный сюжет, родом ещё из Месопотамии, — легенду о Пираме и Фисбе, — сказал он, чуть подумав.

Мне не доводилось ранее слышать этих имен, и по моей просьбе Арс поведал историю двух молодых влюбленных, отпрысках враждующих в Вавилоне семей, что встречались втайне ото всех, пока однажды из-за рокового недопонимания их жизни трагично не оборвались. Сюжет, озвученный Арсом, был очень похож на то, как я запомнил историю Ромео и Джульетты, только вместо Вероны был Вавилон и звали всех по-другому.

— Понимаете ли, Ник, — Лео посмотрел на меня с удовлетворением, когда Арс закончил может, это и впрямь эффект Манделы? Детская память имеет свойство — словно губка впитывать все происходящее вокруг, перемешивать информацию и впечатления, создавая тем самым яркие детские воспоминания. Вы наверняка краем уха слышали легенду о Пираме и Фисбе, а потом она растворилась в вашем персональном искусстве, породив красивую историю о Ромео и Джульетте. Так порой бывает, и весь мой опыт учит меня, что не стоит искать черную кошку в темной комнате, Ник, особенно — если ее там нет, — заключил Лео.

Возразить ему было нечего.

На обратном пути в лабораторию я с досадой размышлял о том, как работает человеческая память: являясь стержнем нашей личности, на который, порой даже без спроса, нанизывается все с нами происходящее, ей катастрофически не достает надежности, раз почти любое воспоминание можно подвергнуть такому сомнению. И как тогда вообще можно себе доверять? Попытка ответить на этот вопрос расстроила меня ещё больше.

Как и было обещано Тиму, в лабораторию я вернулся ровно к семи.

Коробка

Приехав домой за полночь, я ещё долго читал статьи про эффект Манделы, периодически переключаясь на систематические обзоры о непобежденных формах деменции, и лишь под утро удалось немного задремать.

Мне снился предрассветный океан, по поверхности которого сотнями, тысячами, миллионами бумажных поплавков дрейфовали книги — до самого горизонта, где уже занималась теплая оранжевая заря.

— Привет, Ник.

Услышав Арса, я сразу открыл глаза, но голова была тяжелой.

— Уже семь, Тим ждет тебя в лаборатории к десяти. — Брифинг по графику на предстоящий день всегда был самой нелюбимой частью утра.

— Арс, приготовь кофе, — попросил я, понимая, что без кофе с мыслями мне не собраться.

Окончательно списав все, произошедшее вчера, на стресс и недосып, я решил, что сейчас все же проще согласиться с тем, что, похоже, воспоминание о «Ромео и Джульетте» и в самом деле было продуктом моего детского воображения. Сначала следовало выступить на дурацкой конференции, после — хорошенько отоспаться, отдохнуть, может, даже слетать на Кольский посерфить, размышлял я, и уж когда-нибудь потом, если сильно захочется, сделать вторую попытку разобраться во всей этой истории. А пока — новая версия слайдов, но сначала — кофе.

— Ник, кофе-капсулы закончились, доставка заказана, прибудет через десять минут, — отчитался Арс, в то время как я, надев халат, пошел умываться.

Когда я вышел в гостиную, Лия заканчивала завтракать — утром у класса была запланирована экскурсия на космодром, и опаздывать туда она точно не собиралась. Сестра бредила космосом, и мне нравилось это ее увлечение.

— Доброе утро, я уже убегаю. Мы едем смотреть «Клипер 7», тот самый, что отправится к K2−18b! Может даже внутри удастся побывать, представляешь! А ещё нам обещали лекцию в ЦУП про «трубу Красникова», а вообще неплохо было бы…— Лия рассказывала про свои ожидания от предстоящей экскурсии ещё минут пять, а я делал вид, что слушаю ее, хотя на самом деле дремал в ожидании кофе.

Буквально через минуту после того, как ушла Лия, заиграла мелодия входящей доставки. Я подошел к окну, открыл дроп-порт и достал пакет с кофе-капсулами, предвкушая скорое пробуждение.

В этот момент я заметил на дне дроп-порта что-то ещё, и не сразу понял, что это — картонная коробка. От осознания того, что это не ошибка и коробка была именно что картонной, пробуждение пришло моментально.

Почти сразу после Перехода ученые вместе с синтетиками открыли легко масштабируемый способ переработки любого пластика — благодаря личинкам бабочки-огневки и трансгенным бактериям вся продуктовая логистика вновь вернулась к привычной и дешевой пластиковой упаковке, которая более не наносила вреда окружающей среде. Все бумажные и картонные пакеты и коробки, напротив, были запрещены как экологически затратные. Я никогда не видел, чтобы хоть что-то в них доставляли.

Аккуратно взяв коробку в руки, я осмотрел ее со всех сторон — она была небольшой и тонкой, как будто в ней лежал терминал. Я вертел коробку в руках и никак не мог понять, что, помимо самого материала, меня в ней смущает, пока до меня наконец не дошло — на ней не было ни единого трек-кода, ни даже стикера с адресом. Ничего. С утра дроп-порт точно был пуст, иначе бы он всю ночь с интервалом в десять минут играл свою дурацкую мелодию. Но каким образом такая коробка могла попасть к дрону-курьеру?

Отставив в сторону пакет с кофе-капсулами, я положил коробку на стол. Склеена она была не плотно, поэтому мне удалось сразу ее раскрыть, чуть надавив пальцами по шву.

Внутри лежала бумажная книга, на белой обложке которой золотистыми буквами было написано: «Вильям Шекспир. Ромео и Джульетта».

Уже час я сидел за столом в гостиной, снова и снова перелистывая книгу. Издание было 1993 года, без иллюстраций, не такое, как у прадеда Вика. Чьего-либо экслибриса на ней не было, а небольшая часть форзаца была аккуратно вырезана ровно в том месте, где обычно крепились нано-теги, которыми маркировались библиотечные издания.

Рядом на столе лежала открытка — она была вложена в разворот третьего акта на словах Джульетты:

«О тьма ночная, сокрой меня, чтоб глаз чужих

Не встретить и не выдать наших тайн».

Открытка тоже была старая, из плотного картона — на ней был изображен корабль в морском пейзаже, надпись под которым гласила: «С Днем рождения!» Сзади открытки от руки красивым почерком было написано: «Лапшичная Судо. Сегодня. 10:00. Важно! Книгу — с собой, сфероид — дома!» Подписи не было.

Кажется, я впервые видел сообщение, написанное от руки на настоящей бумаге и, похоже, адресованное мне. Навык письма от руки человечество стало терять ещё до Перехода, и когда интерфейсы позволили вводить информацию голосом, взглядом или мыслями, а биометрия полностью заменила старомодные подписи, — утратило его совсем. Клавиатура как базовый интерфейс ввода была вне времени, и каждый умел печатать вслепую, но писать от руки уже много десятков лет не умел, насколько мне было известно, никто. Держать в руках открытку с написанным от руки сообщением было удивительно и почему-то немного пугающе.

— Арс, сколько по времени сейчас добираться до Судо? — Я задавал Арсу этот вопрос уже третий раз за последний час, с каждым ответом убеждаясь, что ещё успеваю к назначенному времени.

— С учетом текущего трафика — сорок минут, Ник. — Время не росло — в декабре, как правило, час пик собирался под вечер.

Я раздумывал над странным приглашением, раз за разом отгоняя единственную, с учетом сложившихся обстоятельств, рациональную мысль — незамедлительно сообщить о подозрительной коробке и ее содержимом. Но, в сотый раз рассматривая открытку, я, к своему удивлению, почувствовал, что очень хочу пойти на эту встречу, во что бы то ни стало. Решающим фактором, наверное, послужил тот красивый почерк — я был очарован им настолько, что впервые за долгое время чего-то по-настоящему сильно захотел.

Следуя инструкции с открытки, я снял с запястья ремешок со сфероидом и, попросив Арса предупредить Тима о моем опоздании, положил его на стол в гостиной.

— Ты уверен в том, что делаешь, Ник? — внезапно спросил меня Арс.

Я не был уверен, потому лишь промолчал и, аккуратно разместив книгу с открыткой в рюкзаке, отправился по назначенному адресу. Я не знал, кого там встречу, но где-то глубоко надеялся, что такой красивый почерк может быть только у очень красивой девушки.

Тейпы

Лапшичная Судо находилась всего в минуте ходьбы от станции метро, до которой я добрался довольно быстро. Всю дорогу я вновь и вновь пытался осознать происходящее: мне было ровным счетом ничего не известно о намерениях человека, который пригласил меня на встречу, как и то, откуда у него взялась «несуществующая» книга «Ромео и Джульетта», что сейчас лежала в рюкзаке за моей спиной, практически гарантируя проблемы. Да и раз с моей памятью все оказалось в полном порядке (это была единственная хорошая новость), в самом деле получалось, что антиутопия начала обретать реальные черты?

Я продолжал крутить в голове все эти вопросы, сидя за столиком в Судо, когда возле него вдруг остановилась проходившая мимо девушка. Выглядела она так, словно отбилась от траурной процессии: черные очки, поло и джинсы того же цвета, массивный рюкзак. Чуть рыжеватые волосы под черной кепкой были строго собраны в хвост. Она слегка наклонилась ко мне и приятным голосом спросила:

— Не подскажете, который час?

Растерялся я дважды.

Сначала, машинально попытавшись ответить, я потянулся к запястью с Арсом, как вдруг понял, что специально оставил его дома. Во второй раз — уже осознав сам вопрос: он звучал будто из фильмов, снятых до Перехода — более полувека с появлением агентов все вопросы о датах, времени и графике в целом люди привыкли адресовать им.

Моя растерянность, по всей видимости, удовлетворила внимательно изучавшую мою реакцию девушку.

— Быстро за мной, — сказала она. Ее приказной тон мне не нравился, однако и спорить с ней не хотелось. Спешно пройдя мимо столиков и свернув за барную стойку, мы зашли в женские кабинки, где, на мое везение, никого кроме нас не оказалось.

— Простите…— Я попытался начать разговор, понимая, что ситуация, в общем-то, довольно дурацкая. — Но что происходит?

Мой вопрос девушка, конечно же, расслышала, но решила проигнорировать. Сняв рюкзак, она достала оттуда два крупных тканевых свертка, две пары стелек для обуви и две прозрачных пленки, на каждой из которых пунктиром был нанесен контур человеческого лица с геометрическими фигурами черного цвета поверх него.

Когда девушка сняла с себя кепку и очки, я смог наконец ее рассмотреть — это была молодая и красивая шатенка, может, лишь слегка младше меня. Мне подумалось, что ее рыжеватые волосы в распущенном виде смотрелись бы ещё эффектнее.

Девушка обернулась ко мне.

— Я сейчас наклею тебе на лицо тейпы. Это обычные наклейки, не переживай, — предупредила она, принявшись отлеплять тейпы с одной из пленок и сразу же клеить их мне на лицо, — я же был настолько поражен ее наглостью, что даже не успел возмутиться. Форма у тейпов была разная — квадраты, круги и треугольники, и клеила она их в точном соответствии с расположением на пленке.

— Меня зовут Рут, — вдруг сказала девушка, завершив расклейку моего лица.

— Очень приятно, я Ник, — представился я, стараясь не думать о том, как нелепо, должно быть, выглядит мое лицо в квадратах, кругах и треугольниках.

— Я знаю. — Моя новая знакомая еле заметно улыбнулась, после чего со словами: «Эти — в обувь, а это — поверх одежды» — вручила мне стельки и тканевый свёрток, который оказался безразмерным белым свитером с абстрактным принтом, сама же она принялась расклеивать уже свое лицо в том же порядке, что до этого мое.

Выполнив все инструкции, я помог Рут надеть идентичный моему свитер и теперь разглядывал нас в зеркало — вместе мы смотрелись как артисты странноватой цирковой труппы. Визуальный шум был настолько ощутим, что в какой-то момент мне показалось, будто наше отражение пошло рябью, и я перевел свой взгляд с зеркала на Рут.

— Ник, сейчас нужно спокойным шагом идти за мной к станции метро. Ты выглядишь необычно, люди на улице могут пялиться на тебя или показывать пальцем. Это нормально, не реагируй, — сказала она, и я подумал, что более идиотски сегодняшний день, наверное, пройти и не мог. — До входа на станцию ровно семьдесят четыре метра, семь камер, — продолжала Рут, — Запомни главное: если заметишь дрон — игнорируй его, просто иди мимо, не задирай голову и не разглядывай. Ногам в стельках будет неудобно, но постарайся идти максимально спокойно.

Идти мне никуда не хотелось, по крайней мере, не прояснив место назначения, а также не разобравшись в причинах этого нелепого наряда и таких странных инструкций. Однако по настрою Рут было понятно, что время для вопросов-ответов ещё не пришло.

— Пошли, — сказала она и вышла из туалета. Спокойным шагом, как Рут и просила, я проследовал за ней, чуть прихрамывая из-за неудобных стелек на обе ноги. Люди за столиками особого внимания на нас не обратили, да и на улице, казалось, никому до нас не было дела — мало ли фриков шатается по городу?

Уже подходя к станции, у близлежащего дома я увидел два небольших дрона, что бесшумно зависли где-то на уровне второго этажа — я понял, что неосознанно смотрю наверх ровно в тот момент, когда один из дронов резко развернулся в нашу сторону.

Заметив это, Рут чуть ускорила шаг и я, опустив голову, поспешил за ней. Дрон же не сдвинулся с места, явно наблюдая за тем, как мы движемся к станции.

— Говорила же — не задирай! — отчитала меня Рут, как только мы зашли внутрь и стали спускаться к платформе.

Поезд

Мы стояли в ожидании метропоезда уже пару минут — народу на станции было прилично. Когда подошел состав, я машинально направился в вагон, но Рут остановила меня, резко одернув за руку. Видимо, следовало продолжать ждать, вот только чего?

Стоило составу скрыться в тоннеле, как Рут неожиданно спрыгнула с платформы прямо на магнитные пути под удивленные возгласы стоявших рядом людей. Через мгновение вся станция погрузилась в красный свет, раздался аварийный сигнал. Обернувшись, Рут посмотрела на меня, явно ожидая, что я последую за ней. Мне эта перспектива совсем не нравилась.

— Ну же! — прокричала Рут.

В вестибюле становилось шумно — с другого конца платформы, пробираясь сквозь образовавшуюся толпу, быстрым шагом в нашу сторону направлялись сотрудники метро. Рут, не дожидаясь меня, побежала по магнитным путям в тоннель, из которого минуту назад прибыл метропоезд. Мне ничего не оставалось, кроме как, снова вызвав гул удивления, спрыгнуть на пути и со всех ног рвануть за ней.

Уже через пятьдесят метров я потерял Рут из виду — впереди было темно, а сквозь доносившийся сзади аварийный сигнал стало слышно, как сотрудники метро спускаются за нами с платформы. Я ускорил бег, как вдруг откуда-то справа меня выхватила Рут, притянув к себе. Она стояла в дверном проеме вентшахты тоннеля, где еле виднелась тускло освещенная лестница, уходящая вниз.

Оставив дверь вентшахты открытой, Рут потащила меня по лестнице к неприметному техническому шкафу, что стоял у стены пролетом ниже. Прижав палец к губам, она открыла шкаф, впихнула меня туда, после чего залезла сама, аккуратно прикрыв дверцу изнутри. Ровно в этот момент по ней скользнул свет фонаря.

— Эти двое спускаются на второй уровень, иди туда через пятую секцию, там один выход, а я пойду здесь, чтобы не пропустить, если повернут назад, — проговорил мужской голос, как только дверь закрылась и стал отчетливо слышен звук приближающихся шагов. — И если автоматика не зафиксировала новых прыгунов, запускай движение, — продолжил голос, проходя мимо шкафа, в котором мы прятались. Как только шаги внизу лестницы стихли, Рут тут же выскочила из него, устремившись обратно к выходу в тоннель. Я догнал ее у самой двери, которую она не торопилась открывать.

— Ник, послушай, пожалуйста, внимательно: нам нужно в следующую шахту, она в двухстах метрах отсюда, — говорила она с очень серьезным выражением лица, — интервал движения поездов — минута тридцать, датчиков здесь нет, поэтому поезд не затормозит, если мы не успеем. Нужно бежать очень быстро и не останавливаться, ты понял?

Я понял, что совершенно точно не хотел сегодня умирать под подушкой метропоезда.

— Другого пути нет, — увидев мое сомнение, отрезала Рут. — Альтернатива — изоляция за хранение дезидераты или ещё чего похуже.

— Что такое дези?.. — Попытался спросить я, но в этот момент за дверью послышался звук проносящегося метропоезда.

—Пять, четыре, три… — начала отсчет Рут, глядя мне в глаза, и, как только последний вагон промчался мимо двери, Рут распахнула ее, и мы побежали.

Я никогда не считал себя спортивным парнем — изредка катался на серфе и играл в волейбол, — потому в тот момент сам удивился своей скорости. Рут же, обладая спортивным телосложением, конечно, бежала быстрее.

— Уже почти! — крикнула она мне, когда вдали тоннеля стало заметно светлее. Мое сердце забилось чаще, я ускорился. Между нами было метров десять, когда Рут, прокричав: «Здесь!», нырнула куда-то вправо и исчезла из поля зрения. В этот момент в конце тоннеля показался поезд, резко ослепив меня прожекторами, отчего я споткнулся и упал, сильно ударившись лбом о магнитный слот. Боль пронзила все тело с головы до ног, которые и без того ныли из-за стелек. Свет становился ярче с каждой секундой, и теперь к нему прибавился стремительно нарастающий гул надвигающегося состава. Я пытался встать, но был дезориентирован, когда твердая рука Рут схватила меня за свитер, подняла и потащила прямо навстречу слепящему свету прожекторов, уже заполнившему все пространство тоннеля.

Состав пролетел мимо нас спустя всего пару секунд после того, как мы в обнимку ввалились в открытую дверь вентшахты. Рут и я лежали на лестничном марше, пытаясь отдышаться, — голова раскалывалась, в ушах стоял гул, напоминавший шум прибоя, а треугольный тейп от удара сполз со лба под нос, приделав мне дурацкие усы. Рут посмотрела на меня и нервно рассмеялась:

— Ха-ах — Чаплин!

Я нервно рассмеялся в ответ.

Немного придя в себя, мы сняли «камуфляж».

— Старый трюк — работает лучше, чем выглядит, поверь, — проговорила Рут, сосредоточенно складывая тейпы, свитера и стельки обратно в свой рюкзак. По ее словам, адверсариальные паттерны создают градиентные возмущения, что не позволяют алгоритмам распознавания идентифицировать нас ни по внешности, ни по походке, а следовательно, и отследить маршрут до станции — для систем видеонаблюдения мы все ещё находились в лапшичной. Маневр с поездом же был необходим на случай пешего «хвоста».

Рут достала из рюкзака старый гаечный ключ и стала выкручивать болты, которыми к стене крепился технический шкаф — точная копия того, где мы прятались перед сумасшедшим броском. Выкрутив последний болт, Рут аккуратно положила его к остальным на верхнюю полку.

За шкафом в стене обнаружился скрытый тоннель, как объяснила Рут — ход был «консервой», им пользовались лишь в исключительных случаях, когда были веские основания подозревать слежку. Проникнув внутрь, мы задвинули за собой шкаф, на задней стенке которого была предусмотрительно приварена железная ручка.

Найтмаркет

Фонарик Рут был единственным источником света в темном и душном тоннеле, по которому мы молча шли куда-то уже минут десять. Сквозь нестихающую головную боль я пытался собраться с мыслями, которые крутились вокруг повисшей в воздухе неизвестности и нарастающей из-за этого тревоги.

— Книга с собой? — спросила Рут, нарушив тишину, на что тоннель отозвался пугающим эхом. Признаться, вопросы вместо ответов начинали меня не на шутку раздражать.

— Со мной, — коротко ответил я и остановился. — Но, может, объяснишь уже, что происходит? Пожалуйста.

У меня наконец получилось сформулировать свое робкое требование, и это придало уверенности:

— Ни шагу больше не сделаю, пока ты не ответишь, куда мы идем! Что за дезидерата? Кто за нами следит? — На фоне раздражения вопросы стали сыпаться один за другим.

—Книгу! — Рут развернулась и, направив фонарь мне в лицо, требовательно вытянула перед собой руку. Болезненно зажмурившись от яркого света, я достал «Ромео и Джульетту» и с нескрываемым недовольством передал Рут, которая сразу убрала книгу в свой рюкзак.

Рут продолжила движение по тоннелю.

— «Ромео и Джульетта» — и есть дезидерата, редчайший артефакт, если угодно. Следят не за нами, а за тобой, ведь ты наследил по всей сети, разыскивая ее.

— Но кому это надо? — Я поплелся за Рут, переваривая ее ответ, — от мысли о том, что за мной действительно следят, становилось жутко.

— Ассоциация одна, ассоциация другая — какая разница? Или ты думаешь, что Конвенция и в самом деле гарантирует неприкосновенность твоего цифрового следа? — Рут обернулась, посмотрев на меня с выражением, которым смотрят на идиотов.

— Подожди, ну даже если и так, то с какой целью? Копаться в цифровом следе, перемещения отслеживать — ради чего? — Я не понимал, к чему она клонит.

— Чтобы убедиться, что ты не нашел следов ее существования, — сказала Рут, похлопав себя по рюкзаку за спиной, где лежала книга.

— Столько хлопот из-за одной книги? Слабо верится, — честно признался я, вспомнив Тима и его доводы.

— А с чего ты взял, что она одна? — заявила Рут ровно в тот момент, когда тоннель внезапно закончился.

Мы снова оказались в вентшахте, только на этот раз гораздо более старой: лестница была полностью ржавой, некоторые ступеньки и вовсе отсутствовали. Я огляделся.

— Где мы?

— Это старая ветка метро, законсервирована много лет назад. Мы глубоко под землей — здесь нет никакой связи. — Мне показалось, что Рут говорила с легким воодушевлением.

— И что здесь находится? — спросил я осторожно.

— Найтмаркет, — ответила она и стала спускаться по лестнице.

Мне почему-то представилось, что мы внезапно окажемся на пестрящей красками и запахами оживленной азиатской улочке, на которую так легко набрести где-нибудь в Сиане или Тайбэе, но открывшаяся нам картина удивила меня, пожалуй, даже больше.

По рельсам, очень старым — ещё со шпалами, мы вышли к длинной и слабо освещенной платформе, на которой плотно расположились ряды высоких металлических локер-шкафов, уходящих вдаль до самого ее конца. Там же на платформе, чуть ближе к тоннелю, стояла небольшая деревянная избушка, будто из старых русских сказок. Мы поднялись к ней по старой железной лестнице и вместе открыли массивную дверь.

Внутри изба выглядела вполне современно: помещение было небольшим, но уютным —небольшой стеллаж с посудой, маленькая кухня. Посреди стоял массивный стол, на котором лежала толстая пачка листов пожелтевшей бумаги — сложенные вместе, они чем-то напоминали длинную почтово-грузовую ведомость вековой давности.

Сев за стол, Рут со знанием дела принялась ее листать — это и впрямь оказался пронумерованный список, содержащий разные имена, фамилии, наименования и годы, напечатанные через запятую. Все надписи дублировались на китайском — это был официальный документ ассоциации. Некоторые элементы списка были подчеркнуты вручную, а рядом нарисованы непонятные мне символы.

Мой взгляд успел ухватиться за знакомое имя: «Достоевский, Федор», но следовавшее за именем «Преступление и наказание», 1866–2037' уже ни о чем мне не говорило. Ещё я отметил, что у некоторых имен было несколько строчек: «Сэлинджер, Джером, „Над пропастью во ржи“, 1951–2039» и сразу ниже: «Сэлинджер, Джером, „Океан, полный шаров для боулинга“, 空–2059».

Рут перевернула пару страниц и, проведя пальцем по списку, остановилась на сорок второй строчке, в которой значилось:

42. Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта», 1597–2043.

Из футляра, лежавшего на столе рядом с терминалом, она достала стилус, который в приближении оказался старым грифельным карандашом, и аккуратно подчеркнула строку, нарисовав рядом странный символ — дугообразную линию, напоминающую перевернутую «U» в лаптях: с концов линия закруглялась, образуя завитушки.

—Пойдем, — сказала она мне.

Мы вышли на платформу и двинулись мимо бесконечных рядов металлических локеров, на каждом из которых была закреплена табличка с номером. Рут остановилась у локера «713» и, покрутив колесико кодового замка, открыла его. Внутри лежал аккуратно свернутый тканевый платок зеленого цвета. Достав из своего рюкзака «Ромео и Джульетту», она аккуратно завернула книгу в платок и положила в локер.

— Отсюда у нее начнется новая жизнь, не всем дезидератам так повезло, — закрыв дверцу локера, проговорила Рут, для верности несколько раз провернув колесико замка.

— Тот список— это все дезидераты? — задал я вопрос, озвучить который в избушке почему-то постеснялся.

—Да. — Рут, обогнув ряд локеров, подошла к краю платформы и села, свесив с нее ноги. Я сделал так же.

— Грустный погребальный манифест мировой культуры, в котором мы фиксируем прибытие и убытие ранее считавшихся истребленными артефактов на найтмаркет, так заведено — должен остаться след.

— След?

—Угу. — Она изобразила пальцами завитушки. — Тот символ в списке напротив нашей книги,буквально значит «жить». — Когда Рут произнесла «нашей», я чуть покраснел, благо на платформе было тускло.

— Это письмо Тыневиля, — продолжала она, — система письменности, придуманная двести лет назад одним чукотским оленеводом. Раньше почему-то считалось, что, раз она выглядит как пиктографическая, являясь при этом логографической, это затруднит ассоциациям автоматическое чтение переписки. — Рут слегка покачивала ногами, смотря на пути.— Но теперь это не более чем дань традиции.

— А сколько их, дезидерат?

— В реестре, что ты видел, — сотни, но он не полный. Был украден в шестидесятых из отчетных сводок — наша ассоциация вроде была последней, кто тогда ещё печатал особо важные документы на бумаге. Так что никто толком не знает, сколько их на самом деле, и уж тем более — сколько из них сохранилось. А даты — год первого издания и год изъятия из доступа, почти как годы жизни.

Я вспомнил недавний разговор с Лео и разозлился.

— Получается, ассоциации занимались изъятием?

Рут внимательно посмотрела на меня.

— Не мне отвечать на эти вопросы, Ник, я лишь изредка разыскиваю дезидераты для частных коллекций, и «Ромео и Джульетта» — теперь мой трофей. Кое-кто согласился расстаться с редчайшим бриллиантом ради того, чтобы приоткрыть тебе мир, о существовании которого ты даже не подозревал. И главный вопрос теперь: станешь ли ты синей семеркой? — Она не сводила с меня взгляд.

— Синей семеркой?

— Если простого человека попросить случайно назвать любое число и любой цвет, то по статистике большинство выберет «семь» и «синий». Узнав то, что ты узнал сегодня,такой человек захочет поскорее все забыть. Потому и вопрос: ты — синяя семерка? Или?..— Она внимательно смотрела на меня.

— Я бы выбрал «красную девятку», — чуть помолчав, ответил я, поймав взгляд Рут.

— В таком случае, — улыбнулась она, вставая с края платформы, — мои хорошие друзья, организовавшие наше знакомство, помогут тебе найти ответы.

Обратно мы возвращались другим путем — карабкаясь по длинной вертикальной лестнице, что вела в систему вентиляции действующей станции метро. Зарядный зал, куда мы наконец выбрались, был полон роботов-уборщиков, — оттуда мы попали в вестибюль, где никому до нас не было дела.

Рут объяснила, что сегодня вечером меня будут ждать в агротермах Северного округа, что было совсем рядом с моим домом. Я попытался перенести на другой день (нужно было завершить работу над докладом), но безуспешно:

— Сегодня или никогда. — отрезала Рут. Чуть поразмыслив, мне пришлось согласиться.

Сообщив, что встреча состоится в восемь, она ушла, оставив меня моментально скучать по ней.

Книжный клуб

Добравшись до дома, я сразу связался с Тимом, которого явно раздражало, что я чего-то не договаривал, но доклад его волновал больше.

— Арс, давай чуть поправим гистограммы сравнения коэффициентов сжатия на двадцать пятом слайде, как просил Тим, — сказал я и засел за работу, чтобы внести очередные правки, мысленно подгоняя себя.

Завершив около семи, я выдвинулся к месту встречи, предусмотрительно оставив сфероид с Арсом дома.

В те редкие дни, когда Вик выбирался в город, мы с ним обязательно гуляли по району, почти всегда заглядывая в агротермы — массивные сооружения вертикального растениеводства, раскинувшиеся на остовах величественных градирен. Вик был свидетелем их модернизации, когда градирни, укрывшись плотным зеленым слоем овощных и плодовых культур, из серых и скучных элементов старой энергетической инфраструктуры превратились в локальные точки притяжения, сконцентрировав в своих выпускных шахтах многоуровневые садовые пространства для встреч и общения местных жителей. Изюминкой агротерм нашего округа были пасеки, так что помимо овощей, фруктов и ягод всем жителям района был доступен свежий мёд. Как и на рынках прошлого — там всегда было полно народу.

Но в тот вечер лило как из ведра, и обычно оживленная площадь перед агротермами пустовала, да и внутри тоже было немноголюдно. Набрав горсть клубники, я поднялся к ульям понаблюдать за пчелами — наш обычный с Виком маршрут.

— Удивительные создания, не правда ли? — Обернувшись, я увидел Лео — он, как и я, завороженно наблюдал за пасекой, стоя с каким-то пакетом в руках чуть позади меня. — Ни одна из пчел не обладает полным представлением об окружающем мире, не имеет даже собственных планов, но благодаря слаженной системе коммуникации все вместе, как единый организм, они достигают невероятных результатов. — Лео оторвал взгляд от ульев и шагнул мне навстречу, протянув руку. — Очень рад снова вас видеть.

Машинально ответив на рукопожатие, я удивленно спросил:

— Лео? Что вы здесь делаете?

— Пришел за мёдом — в этих агротермах мой любимый. — Он звякнул пакетом, в котором я разглядел с пяток баночек. — А ещё за тем, чтобы извиниться перед вами. — Лео посмотрел на мое запястье и, не увидев браслета со сфероидом, продолжил: — Вы были абсолютно правы в каждой детали своего воспоминания о «Ромео и Джульетте». Прошу меня простить и понять правильно: мы не были толком знакомы.

— Получается, вы знаете Рут?

— О, невероятно отважная девушка — я доверил бы ей свою жизнь. — Лео сочувственно покосился на багровую шишку на моем лбу, которая после принятых дома медикаментов уже не болела. — И в этом, я полагаю, мы с вами схожи. Но все было не зря, Ник, — продолжил он, —сегодняшний день может изменить не только вашу жизнь, но и, коли захотите, весь мир, если, следуя примеру этих невероятных созданий, — Лео кивнул в сторону ульев, — мы будем действовать сообща, как единый организм.

— Не уверен, что понимаю, о чем вы, Лео, — честно признался я.

— Вы пока многого не понимаете, Ник, но это не беда — давайте немного пройдемся, и я попробую это исправить. — он медленно пошел в сторону виноградных лоз, что соседствовали с пасекой, и я последовал за ним.

— Вы, должно быть, слышали о двадцати трех математических проблемах Гильберта, что тот представил двести лет назад на Втором математическом конгрессе в Париже?

— Да, только их было не двадцать три, а двадцать четыре. — Список кардинальных проблем Гильберта мне, конечно же, был знаком.

— Верно, Ник, двадцать четыре. Но тогда в Париже он представил лишь двадцать три, и они во многом определили развитие математики в ХХ веке. — Лео остановился у виноградной лозы и стал неспешно ее разглядывать. — А вот двадцать четвертую проблему обнаружили лишь столетие спустя — историк Тиле раскопал ее в архивных бумагах, изучая черновики Гильберта, через пятьдесят семь лет после смерти самого ученого.

— Не знал таких подробностей.

— Это понятно, да и, казалось бы, — какая разница, где ее нашли? —Лео продолжил медленно шагать вдоль виноградника. — Но в нашем с вами разговоре, Ник, эта деталь имеет принципиальное значение. Именно решение двадцать четвертой проблемы Гильберта, найденное синтетиками практически сразу после их создания, а соответственно — понимание ими критериев простоты и эффективности доказательств, осознание той особой математической «красоты», предопределило все научные открытия, совершенные синтетическим разумом впоследствии — без этого никакого научного триумфа, о котором сейчас принято говорить, не случилось бы.

Эту позицию действительно разделяло большинство исследователей — мне было об этом известно.

— А теперь попробуйте представить, что было бы, если бы Тиле никогда не обнаружил тот черновик? — Лео сделал паузу. — Безусловно, история не терпит сослагательных наклонений, но, согласитесь, не много найдется желающих поспорить с утверждением, что если бы мир так никогда и не узнал о двадцать четвертой проблеме, то развитие науки пошло бы по другой, на порядки более медленной траектории.

Лео внимательно посмотрел на меня.

— Одна лишь бумажка, Ник, легла в основу фундамента всего прогресса мировой науки. Надо ли говорить о том, каким фундаментом развития человечества, во всех его аспектах, служат книги? Дезидераты — это столпы культуры нашей цивилизации, фундамент, которого камень за камнем нас практически лишили.

— Ассоциации? Это они? — спросил я, практически зная ответ.

Лео еле заметно кивнул.

— Я ведь был в комиссии, Ник, и своими глазами наблюдал все нестыковки в реестрах, видел даже протоколы изъятия — они уходят корнями к Переходу! Ещё тогда ассоциации осознали — чтобы удержать власть в новом мире, им жизненно необходимо контролировать общественные нарративы среди населения всей планеты, и впервые в истории они получили возможность делать это с невероятной эффективностью! До тошноты банальный сюжет…

После небольшой паузы Лео вновь заговорил:

— Спрятав музейной реформой все когда-либо напечатанные книги под замок, они решили проблему самостоятельности каждого бумажного экземпляра — плеропроекция это ведь просто образ из облака, который по первому требованию одномоментно обновляет все свои копии, а в случае необходимости — исчезает совсем. С бумажным тиражом, скажем, в сто тысяч копий ведь такой фокус не пройдет. Что уж говорить про дезидераты — те и в облако-то практически не попадали. А уж за генерацией правильных смыслов в персональном искусстве обстоятельно следят синтетики.

Даже с учетом всего, что я узнал за прошедший день, такое объяснение казалось мне возмутительным.

— Но как они могли такое допустить?! — выпалил я.

— Синтетики? Боюсь, у них не было выбора, Ник. Вся чушь про выравнивание, записанная в Конвенции —не стоит байтов, потраченных на ее хранение. Ассоциации ни на миг не выпускали «рубильник» из своих рук — и без каких-либо проблем выравняли синтетиков под себя. Менять этого они не собираются, уж поверьте.

Ком подступил к моему горлу — всем своим нутром я противился принимать услышанное и ни за что бы не поверил ни единому слову Лео, если бы не события прошедшего дня.

— Почему именно «Ромео и Джульетта»? По какому принципу они их выбирают? — спросил я Лео, чуть справившись с эмоциями.

— Без понятия, Ник, — ответил он, слегка касаясь пальцами листьев виноградной лозы. — Думаю, никто не знает. Разум человека эволюционировал, чтобы выживать в саванне, но не оперировать многомерными вероятностями. Синтетики же видят мир через графы будущего, где каждая ветвь — триллионы исходов. — Замолчав, Лео с силой сжал виноградную лозу, сломав ее. — Самое страшное, — продолжил он уже тише, — что им самим даже не нужно понимать причины, а лишь с упоением наблюдать корреляции — как изъятие той или иной книги помогает ассоциациям в достижении их целей. — Он медленно разжал ладонь, отпустив сломанный побег. — Поймите, Ник, человек для синтетиков — открытая книга, и они считают себя не просто читателями, но авторами. — Тихо закончил Лео и продолжил шаг.

Шпалеры виноградных лоз закончились, и, обогнув их, мы оказались в яблоневом саду, бывать здесь ранее мне не доводилось. Явно зная дорогу, Лео уверенно лавировал между деревьями, и спустя минуту мы вышли к очень старому яблоневому дереву, на раскидистых ветвях которого были повязаны десятки ленточек — некоторые были относительно новыми, большинство же — очень старыми. Это выглядело необычно.

— Но есть люди, Ник, что не поддались обману. Нас очень, очень немного. Хотя, по правде сказать, уже почти никого и не осталось, — грустно произнес Лео, глядя на дерево. — Каждая лента на этой яблоне — человек с большой буквы, который не согласился с навязанным мнением. Но годы, увы, берут свое — их всех уже нет с нами. — Я заметил, как на глазах Лео выступили слезы, хотя он тщательно пытался это скрыть.

— Получается, что у вас какое-то подпольное сопротивление?

— Ну почему сразу «сопротивления»? У нас — книжный клуб! — Лео грустно улыбнулся. — Клуб, что почти проиграл свою главную битву, Ник. Но то, что вы сегодня здесь, — это невероятная удача! Единственный реальный шанс за всю нашу историю. И вы, именно вы, можете повернуть все вспять. — Лео посмотрел на меня взглядом, полным надежды.

Я по-прежнему не понимал, что он имеет ввиду.

— Конвенция определяет науку основополагающим драйвером развития человека, а следовательно, доступ ко всем видам научного знания гарантированно не ограничивается и не модерируется — для синтетиков этот формальный фасад почему-то важен до сих пор. — Он подошел ко мне практически вплотную и взял за локоть. — Послезавтра во время доклада на конференции вы должны сообщить людям правду о том, что происходит с мировой культурой — стать ее орудием! Это ваша миссия, Ник, — раскрыть истину о самой беспрецедентной краже в истории человечества!

Не веря своим ушам, я ошарашенно смотрел на Лео и даже не хотел начинать думать о том, к каким последствиям для меня это могло привести.

Почти перейдя на шепот и слегка наклонившись ко мне, Лео сказал:

— Постарайтесь не думать о проблемах, Ник. Улей выживает сообща — оставшиеся члены нашего клуба не бросят вас в беде, даю слово. — Лео выжидательно смотрел на меня.

— Но даже если я расскажу все, что узнал сегодня, — мне ведь совершенно никто не поверит! — немного придя в себя, сказал я очевидную, на мой взгляд, вещь.

— Нет, вы не понимаете, Ник, — вашу речь услышат десятки, может быть, сотни миллионов людей! Да, миллионы вам не поверят, но сотни тысяч во всех трех ассоциациях задумаются, а тысячи — начнут действовать! Это лучшая конверсия, на какую мы могли рассчитывать с момента Перехода! — По интонации Лео стало понятно, что он ни за что не собирался упускать этот шанс. — Для всех мы лишь полоумные старики, Ник. Уже очень скоро наш клуб угаснет окончательно, а с ним — и знание о дезидератах. С моего горизонта уже исчезла бесконечность, и скоро некому будет повязать мою ленту на этом дереве. Вы — наш последний шанс.

Отчетливо помню, как внутри меня зарождался буран противоречивых эмоций: я был зол на ассоциации и синтетиков, мне было жалко Лео и его соратников по клубу, я был до смерти напуган за себя и свою семью, скучал по Рут, чувствовал вину перед Тимом, и совершенно не понимал: как правильно поступить?

— Знаю, что многого прошу. Не отвечайте сейчас, — видя мое смятение, снисходительно сказал Лео. — Впереди целая ночь, чтобы все обдумать. Если же вы решитесь— встретимся здесь завтра около полудня и все обсудим. — сказал он и, похлопав меня по плечу, медленно удалился, еле слышно гремя баночками с мёдом.

Ещё минут двадцать я неподвижно стоял и смотрел на яблоню, усыпанную лентами, стараясь успокоиться, а когда дрожь в руках чуть унялась — направился к выходу, все ещё не понимая, что же мне делать.

Дождь прекратился, на ночном небе не было ни тучи. Стоило мне пройти площадь у агротерм, как меня окликнули:

— Эй, Чаплин! Прогуляемся? — Это была Рут. — Кажется, тебе сейчас не помешает компания.

Долго уговаривать меня не пришлось.

Звезды

За нашу неспешную прогулку по тихим ночным улочкам удалось узнать, что Рут была специалистом по до-переходному искусству. Писать от руки ее научил отец: «Капли чернил — питают сад ума», — процитировала его Рут, тепло улыбаясь. Когда родители погибли в транспортном инциденте на орбите, она была вынуждена одна воспитывать брата. Так нелегальный, но весьма прибыльный розыск старинных артефактов и, если сильно повезет, —дезидерат для частных коллекций свел ее с Лео.

Мрачные мысли за размеренным разговором стали отступать, и я не заметил, как мы уперлись в высокий забор, который ограждал три высотки в другой части города.

— Видишь край квартала? — Рут рукой показала туда, где кончался забор. — Старые здания здесь снесли под реновацию ещё до моего рождения, а на их месте планировали построить «многоквартирные дома будущего», но вмешалось прошлое — наткнулись на культурный слой XIX века и стройку заморозили — как видишь, до сих пор, —я узнала про это место случайно, друг-археолог подсказал — пояснила Рут.

Уверенно пройдя вдоль забора несколько десятков метров, она отодвинула панель, за которой скрывался лаз.

— Ты знаешь все потайные ходы в городе? — Рут лишь улыбнулась и рукой показала следовать за ней.

Ни одно окно в коробках высоток, естественно, не светилось, но следы жизни тем не менее были заметны — изрисованные слегка светящимися в темноте биокрасками стены пестрели как непонятными цифрами «59771/30326» или метками вроде «УШАЦ», так и стандартными надписями «Здесь был 一晓!», было похоже на то, что, сюда временами наведывались подростки.

Мы вошли в ближайшую высотку и около часа поднимались наверх — шестьдесят этажей усилий были вознаграждены невероятным видом на звезды и спутники, открывшимся нам, как только мы вышли на крышу.

— Прихожу сюда смотреть на небо, когда мне грустно и одиноко, — поделилась Рут.

Я осмотрелся: весь город был как на ладони, привычно переливаясь огнями. Крыша была пустынная и явно не пользовалась популярностью — подняться шестьдесят этажей это не шутки.

— Что ты ответишь Лео? — внезапно спросила Рут. — Я догадываюсь, о чем он тебя попросил.

— Не знаю, — честно признался я. — Мне стоит согласиться?

— Мне кажется, что тебе следует поступить так, как ты хочешь, Ник. Только ты, и никто больше.

Я посмотрел на звезды, пытаясь прочувствовать: чего же я на самом деле хочу?

— Нельзя изменить жизнь человечества, не изменив свою. — Вдруг сказала она и продолжила — Надеюсь, ты понимаешь это.

Не успел я как следует обдумать слова Рут, как она сказала:

— Ты когда-нибудь мечтал о том, что мы откроем другие миры? — Рут подняла голову вверх, в ее больших глазах отражались звезды. — Смотри — эти огни словно приглашение к бесконечному путешествию, в котором новые поколения людей будут творить, любить или ненавидеть. Интересно, будет ли у них свой почерк, и какой? — Я посмотрел на нее и подумал, что в другой жизни было бы здорово отправиться вместе с ней к этим новым мирам.

В то же мгновение вспомнив просьбу Лео, я почувствовал, что, кажется, все для себя решил, но, несмотря на это, впервые за долгие годы — был счастлив.

То ли слова Рут на меня так повлияли, то ли звездное небо, но на миг мне показалось, что все это где-то уже с нами было: и эти звезды, и эта крыша, и этот… поцелуй?Быть может, память меня подводила, но внезапно от страха не осталось и следа, лишь космическая гладь спокойствия над нашими головами.

Улей

Вернувшись домой утром, я проверил Арса — новых сообщений от Тима или профессора Вана не было, видимо финальная версия слайдов наконец всех устроила, впрочем — это было уже не важно.

— Спасибо тебе, Ник, — вдруг сказала Лия, которую я снова застал за завтраком.

— За что? — искренне удивился я.

— Что остался со мной, когда мама с папой уехали. Знаю, как ты хотел к профессору Киму, и что ты терпеть не можешь своего босса, как и этот несчастный доклад, но я правда очень ценю, что ты остался ради меня, и верю, что у тебя все получится! — Сестра улыбнулась. —Так что не переживай— ты отлично выступишь, а уже в следующем году я закончу школу, ты двинешь на Восток, кстати, Ким будет полным дураком, если не возьмет тебя, я же переберусь в общагу Роскосмоса. И все — сестренку больше не надо будет опекать! — Лия мне подмигнула — у нее всегда был план. Сказав «спасибо» за теплые слова, я подошел к ней и крепко обнял, надеясь, что следующий шаг уже моего плана не разрушит ее надежды и мечты, и когда-нибудь она сможет понять, что все это было ради общего будущего.

Около полудня я направился в агротермы на встречу с Лео. Перед тем, как выйти из квартиры, я бросил взгляд на сфероид, что остался лежать на столе — Арс был молчалив, привычно мигая приятным белым огоньком.

На площади у агротерм мое внимание привлек дрон — он завис вдалеке от входа и был почти не заметен против солнца. Выглядел дрон точь-в-точь как тот, что мы заметили вчера у входа в метро. Почувствовав неладное, я ускоренным шагом пересек площадь, стараясь не смотреть в его сторону.

В назначенное время у яблони было пусто. Я нервно ходил кругами вокруг дерева, с раздражением поглядывая на ленты, и гадая, что могло случиться. Мне уже начало казаться, что я слышу дрон где-то на другом конце сада — ладони вспотели, и я было думал уйти, как вдруг увидел Лео, который направлялся ко мне.

— Вы решились. — с благодарной уверенностью сказал он, приближаясь.

— Лео,— кинулся я к нему навстречу тараторя.— Я видел дрон на площади, и ещё — кажется я слышал их двигатели в саду, вон там! — Я на секунду отвернулся показать рукой направление, а когда перевел взгляд обратно — Лео рядом не оказалось. Инстинктивно отшатнувшись, я огляделся по сторонам — вокруг не было ни души. Лео просто исчез.

— Лео! — крикнул я в панике, но вместо эха не услышал вообще ничего — казалось, будто кто-то разом приглушил все звуки. Меня прошиб холодный пот.

Вдруг из-за дерева показался дрон и стремительно направился ко мне. Я бросился бежать, напролом продираясь сквозь деревья, всем телом ощущая каждое сокращение своего сердца. Хлеставшие меня ветки отдавались ощутимой болью, но я не слышал их ударов— казалось, будто целый мир оглох. Это было похоже на дурной кошмар — я решил, что сплю, но в следующий же момент, зацепившись обо что-то ногой, рухнул на землю, сразу почувствовав чересчур реальный для сна удар.

Через пару мгновений, ослепив ярким светом, надо мной завис дрон. Пытаясь вернуть себе дыхание, я лежал на земле и чуть зажмурившись смотрел на него, отчетливо понимая, что наш план раскрыт. Я молил лишь, чтобы Рут была в безопасности.

Внезапно свет погас, отсек в нижней части дрона открылся, и из него выпал сфероид.

— Привет, Ник, — непривычно громко отозвался он голосом Арса.

— А-Арс? Как? — проговорил я почти шепотом, от шока не понимая, что происходит. —Где Лео?

— Не стоит переживать за него. Рут тоже в порядке — она тебя уже ждет, — проговорил Арс.

— Что вы с ней сделали?! — Если Рут была у них, это означало лишь одно —все кончено.

— Все, что ты сейчас чувствуешь и видишь вокруг, — это синаптическая передача внутри церебрального органоида. Твоего церебрального органоида, Ник.

— Что ты несешь?! — в ужасе сорвался я на крик, но звуки вокруг так и не проявлялись.

— Программа симуляции — необходимый шаг для восстановления данных коннектома, потерянных при сжатии и последующей передаче.

В одно мгновение яблоневый сад вокруг меня вдруг исчез, и вместо него я оказался внутри огромной трехмерной плеропроекции, на которой мы вместе с профессором Кимом, судя по всему, присутствовали на каком-то торжественном мероприятии — я не помнил этого снимка.

— Что это, Арс? — Я удивленно разглядывал плеропроекцию, начав всерьез сомневаться в реальности происходящего.

— Твое будущее, Ник. И твое прошлое.

Тут я обратил внимание, на то, что и Ким, и я на снимке выглядели сильно старше, чем сейчас — с каждой секундой, что я смотрел на нас, мурашки все глубже расползались по моей спине, уходя куда-то вглубь к позвоночнику.

— Ваш с Ваном доклад об алгоритмах сжатия для квантовой коммуникации произвел фурор — эта концепция потом сильно помогла при разработке тахионной связи. Но на следующий год ты все же уехал в лабораторию профессора Кима, где продолжил заниматься коннектомикой. Вы с ним добились значительных прорывов в построении полной модели коннектома мозга человека, после чего основали профильный институт, где некоторое время спустя создали первый полноценный церебральный органоид.

Картинка сменилась другой — на ней ещё более постаревший я в лаборатории стоял рядом с огромным биопринтером, каких ранее я не видел, на нем явно печатался орган, чем-то действительно похожий на церебральный органоид, по крайней мере — как бы я его на тот момент себе представлял.

— Где-то в это же время «Клипер 7», — продолжал Арс, — запущенный нами в 2101 году к планете К2−18b, которой позже дали название Цай, смог проложить «туннель Красникова» для сверхсветовых путешествий, но эффект Казимира серьезно влиял на биологическую стабильность так и не позволив человеку воспользоваться этой возможностью, и тогда на помощь пришла твоя команда.

— Моя команда?

Картинка вновь сменилась, и я зачарованно смотрел, как мы с Лией, одетой в красивую форму офицера космического флота, Рут и Тимом позируем перед роем дрон-камер — на снимке нам всем было где-то за пятьдесят.

— Наладив с Цай канал тахионной связи мы передали коннектомы первых добровольцев-колонизаторов: тебя, Лии,Рут и Тима. Но церебральные органоиды, напечатанные на Цае, не приживались в бионических телах, внезапно впадая в кататонию. Колония «Улей 1» была утеряна.

На плеропроекции возникло изображение планеты — видимо это была Цай: я заметил небольшие участки зеленых материков, окруженных огромным красивым океаном.

— Основная гипотеза заключалась в том, что проблема была в местной органике, из которой печатались органоиды. Но множество утерянных колоний спустя мы выяснили, что именно данные коннектомов, потерянные при сжатии и передаче, — случайные четыре десятых процента, не более —не давали органоидам стабильно развиваться.

Изображение снова сменилось, показав невысокое лабораторное здание на берегу океана в чуть оранжевых лучах закатной звезды.

— Человеческий разум отличается от синтетического, Ник, — мы мыслим, но не испытываем эмоций так, как люди. Через них вы познаете себя, все ваше сознание — это сложное сплетение ощущений и чувств, и главное — желания, рождающегося из них и толкающего к действию. Даже небольшая трещина в случайном месте этого фундамента неминуемо приводила к полному разрушению.

Картинка погасла.

— Но решение было найдено в мировой культуре, что оказалась, по сути, кодом ДНК ваших человеческих эмоций, который помог коннектому самогенерироваться, наладить выработку нейротрофического фактора органоида и заменить связи, потерянные при распаковке и передаче — новыми.

Плеропроекция вспыхнула сотнями красочных изображений: наскальные рисунки, полотна мастеров, ноты, буквы, кадры кинолент, иероглифы, скульптуры — всё это вихрем проносилось передо мной, олицетворяя торжество человеческого гения во всем его многообразии.

Арс продолжал:

— Культура создает эмоции — но для каждого коннектома нужно было подобрать уникальный ключ — первый неизгладимый восторг, раз и навсегда меняющий человеческое сознание. Это случается в раннем возрасте, и сам человек может даже этого не осознавать — потому требуются тысячи симуляций, чтобы поймать нужный момент.

Вихрь утих, и наплеропроекции медленно проявилась залитая мягким светом торшера библиотека Вика — то самое кресло, в котором маленький я что-то оживленно обсуждаю с прадедом, держа в руках «Ромео и Джульетту». Тепло, исходящее от картинки, ощущалось каждой клеткой тела, и стоило мне моргнуть, как я понял, что глаза были полны слез.

— Эмоции, — продолжал Арс, — составные элементы таких многогранных чувств, как любовь — основы созданной нами симуляции. Лишь любовь рождает желание и действие, формируя необходимую для коннектома колонизатора нейропластичность, и предотвращая проблемы развития органоида, как у жителей ранних Ульев. Ты — второй, кто смог успешно завершить полный цикл симуляции. Рут была первой, Лия и Тим тоже скоро к вам присоединятся.

Передо мной вновь засиял красивый закат над бескрайним океаном — и я опять почувствовал себя невероятно счастливым.

— Теперь процесс записи твоего коннектома на церебральный органоид бионического тела будет полностью завершен, это произойдет немедленно. — На этих словах все вокруг погасло.

Один великий математик в начале XXI века сказал, что развитие науки предопределено, лишь путь, по которому она движется, в значительной степени случайный — ровно так, волей случая, я оказался одним из первых людей на далекой планете, что теперь была моим новым домом — хотя, по правде сказать, за это я был благодарен не только случаю, но и себе.

«Ромео и Джульетту» напечатали на Цае в числе первых — копия того самого издания из библиотеки Вика стоит теперь у меня на одной полке рядом с Библией, Дарвином и Булгаковым.

Я чувствую, что где-то очень далеко, «первый я» уже осознал, как тяжело ему угнаться за скоростью, с которой стал жить его мир, и, надеюсь, он нашел заслуженный покой — представляю, что пока сам пишу эти строки по настоянию Рут, он где-то у своего моря с ней в обнимку неспешно читает свои любимые книги.

Мой же мир только начинает ускоряться, и пусть наши бионические тела весьма отличаются от человеческих — мы, жители многотысячной колонии «Улей 60» планеты Цай, все те же — люди, сумевшие не просто сохранить дар человеческой культуры на расстоянии в сотни световых лет от нашей колыбели — Земли, но начать приумножать его здесь, в нашем новом доме, и во всех последующих новых мирах.