Режиссер Клим Козинский о том, почему о мечте, как и о счастье, лучше молчать.
Оглянитесь, всё, что вы видите вокруг, существует только благодаря тому, что кто-то когда-то мечтал. Помните фильм «Матрица»? В нем показали, как параллельно могут существовать два мира — реальный и виртуальный. Там виртуальный был ненастоящим, а реальный — настоящим. Я вас удивлю. В жизни все так же, но с точностью до наоборот. Мечта виртуальна, ее нет, она плод нашего желания и воображения, но именно она придает жизни объем.
Я бы сказал, что мечта — это экзистенциальное желание. На вопрос, что мы хотим, нам более-менее всегда есть что ответить: хочу денег, хочу женщину, хочу в отпуск. Но когда нас спрашивают, о чем мы мечтаем, то ответ не приходит так же быстро. Более того, часто он не приходит вообще. А когда приходит, то мы всегда делаем скидку, что это либо устаревшая мечта, либо детская мечта, либо вообще не мечта, а так… Потому что мечта предполагает некое абсолютное экзистенциальное желание. Экзистенциальное — значит, спрятанное глубоко внутри нас. В японской культуре есть такое понятие «икигай». Понять его можно как «смысл жизни» или «то, ради чего мы просыпаемся каждое утро». Я думаю, что для русского человека мечта носит именно такой смысл. Тут же лежит разница между нашей и американской культурой. Американская мечта — это список дел, которые должны увеличить банковский счет. Поэтому главный американский фильм про ад называется «Куда приводят мечты». В России же мечта — это неразменная монета. Это не про то, что нужно сделать, а про то, о чем важно поговорить. Американская мечта устроена как проект: она предполагает, что жизнь можно спланировать и улучшить. Русская мечта устроена как тайна: она не столько достижима, сколько переживаема. Там это — дело, тут — тайна. Любая попытка прагматизировать мечту, сделать ее хоть сколько-нибудь реальной и исполнимой — кощунственна. Это поймет любой русский человек. Мечта — это святое. Это практически религиозный концепт. Потому что мечта незрима, бессмертна и вечна, как и душа. Возможно, что мечта это и есть самое точное определение души. Это двигатель, у которого нет цели, кроме расширения самого себя.
На Западе размер амбиций определяет размер мечты. Тут размах мечты определяет размах личности. Вот, например, если кто-то из вас спросит меня: есть ли у тебя мечта, то я не смогу сказать, что нет, но я также не смогу ее и назвать. Получить «Оскар»? Ну какая это мечта? Это цель. Да еще и детская. Сделать большой вклад в жизнь людей? Ну какая это мечта? Это как бы либо произойдет, либо нет, я могу только работать, чтобы это кому-то пригодилось. Стать лучше? Стать больше? Витгенштейн как-то сказал: «О чем нельзя говорить, о том следует хранить молчание». Это идеальное определение мечты. Возможно, поэтому она и недостижима. Но именно поэтому никто и ничто не сможет у вас ее отнять.
