Высокий полет

Сергей Минаев: Мы с тобой встречались пять лет назад на Esquire Weekend. Что за эти пять лет у тебя произошло? Спрашиваю в русле твоего альбома, который в октябре вышел. Я его перед интервью послушал. Он, конечно, совершенно невеселый. Там много про пустоту, одиночество. Тебе сейчас сколько?

Федор Инсаров: 34 года.

Я помню себя в этом возрасте. У меня с 33 лет начался такой период — я постоянно «взвешивал» себя на невидимых весах: что я сделал, а что не сделал. У тебя так же?

Если не по хронологии, просто самые главные хайлайты: мы с Сашей поженились, у нас родилась дочка, я сменил команду, ушел от вредных привычек, которые были связаны с моим творчеством. Короче, все очень сильно поменялось.

С чем это связано? Дочь родилась?

Нет. Она родилась в 2022-м. Это началось еще раньше. Помню, меня Саша спро­сила: «А что мы делаем вообще?»

Вы сколько встречались на тот момент?

Два года где-то.

Она тебе сказала: «Так, чувак, а что дальше?»

Да. А что ты собираешься дальше делать? А я такой… С одной стороны, что происходит, то происходит. Мы плывем по течению. Но не расхлябанно так, а смотрим по сторонам. И это — счастье. А вот такое, чтобы к чему-то карабкаться, в какую-то сторону грести, видеть какой-то маячок впереди — такого у меня никогда не было. Был фристайл по жизни. И, наверное, не всегда в хорошем ключе.

И потом мне Саша задала вопросы, которые я себе никогда до этого не задавал: 

Помню, иду после нашего разговора по Кузнецкому Мосту и понимаю, что хочу сделать Саше предложение.

У вас длинный разговор был?

Он был эмоциональный.

Это же твой первый брак?

Да.

Я помню себя, когда ты подходишь к этому моменту, что нужно делать предложение. И вроде бы ты, да, готов. Но, с другой стороны, ты такой независимый, свободный чувак.

В том-то и дело. У меня в этот момент внутри даже не качели были, а американские горки! Я такой себе вопрос задал: а я хочу так всю жизнь провести? Гастроли, вечеринки. Жить на таком фристайле. Или я хочу неплохим человеком остаться, быть в своем уме, контролировать себя? Я понял, что хочу сделать ей предложение. И даже не просто предложение. Я хочу быть с Сашей всегда.

Как вы познакомились?

Я увидел ее в магазине «КМ-20». Я выбирал вещи, она выбирала вещи и раз­говаривала с кем-то по телефону на англий­ском.

Она знала, кто ты?

Потом оказалось, что Саша меня узнала. Но я не знал, кто она (Александра — дочь ресторатора Аркадия Новикова. — Прим. ЧТИВА). И, если бы мне назвали имя и фамилию, я бы все равно не понял. Уже потом зашел в соцсети и такой: ага, я что-то слышал, что есть такой ресторатор Новиков. А это его дочь. Ну, ок.

Мне очень интересно, как у тебя произошло знакомство с Аркадием Анатолье­вичем.

Саша позвала на ужин домой к родителям. Я ехал со студии. Записывал там куплетик какой-то. В общем, уставший, можно сказать. Он приготовил лосося терияки. Случился смол-ток. Покормили меня. (Смеется.)

То есть у тебя не было такого, что ты едешь к самому Новикову?

Нет. Я не понимал, к кому еду. Я ехал к родителям девушки, которая мне очень нравится. Из-за этого был мандраж. Мы пришли. Какой-то короткий разговор: «Чем занимаешься?» — «Музыкой». Не было никаких неудобных вопросов. Все с юмором, с какими-то приколами, подколами. Легко. Непринужденно.

Когда моей дочери было 23 года, она познакомила меня со своим молодым человеком. Ну и он, понятно, сидит — переживает. Я же все-таки отец! И я тогда вспомнил, как ее матери делал предложение перед дедом, то есть отцом будущей жены, — тоже так сидел, жался. Представляешь, прошло больше 20 лет. В один миг. То есть я примерил на себя уже оба пиджака.

Я сам в шоке иногда. Бывает, запланировал какую-нибудь поездку на лето или зиму и думаешь: «Вот бы поскорее покататься на лыжах или в море поплавать». Но потом говоришь сам себе: «Ок, чувак, это все будет. Но сейчас будь в моменте, проживи его. Потому что все это пролетит как пулька».

Расскажи мне про свой альбом. Это сов­сем невеселая музыка — от мужика, который проходит какой-то кризис или, возможно, переосмысляет что-то.

Изначально планировал назвать его «Всё ни для чего». Но подумал, что как-то это слишком заумно и «гимново». Потом решил — пусть будет «Веселая музыка». Так называется последняя песня на этом альбоме. Когда я ее писал, то вспоминал какие-то неудобные моменты из детства: деревянные балконы четырех­этажки в Мытищах; я иду домой и понимаю, что сейчас буду либо пылесосить, либо мыть посуду — в общем, какая-то дисциплина будет. Не могу сказать, что это плохие воспоминания. Нет. Просто они другие — не такие теплые, чуть-чуть неудобные.

Альбом не сразу писался. У меня копились какие-то демки. Я писал их один в комнате. Уже дочь родилась, а это постоянно какая-то беготня. Ты либо смотришь за ней, либо спишь урывками. Такая суета. Может быть, творческий кризис у меня тогда был. А эти песни — это одиночные сессии, где я сам с собой говорю. Видимо, еще терапия сыграла свою роль.

Ты был в терапии?

Я был в такой… Как ее называют? В профилактической терапии.

А зачем ты туда пошел?

Потому что у меня все время были очень странные ощущения.

Ощущения чего?

Просто странные ощущения. Я пытался оценить, зачем нахожусь здесь. Очень странные мысли для человека с женой и ребенком. Для артиста. Вроде все для хорошей жизни есть, но что-то очень некомфортное внутри.

Грубо говоря, внутри вопросы: «Кто я? Зачем? Для чего?»

Да. Вот отсюда и рабочее название альбома — «Всё ни для чего». 

Я не то чтобы хочу от него отмахнуться, хочу вот этой ботексной жизни, когда все успешно и классно. Нет. Я хочу принять это чувство, понять, почему оно есть. Начал задавать эти вопросы терапевтам разным. В процессе делал какие-то выводы. И я как будто чуть-чуть посмотрел на себя, на свои болячки со стороны. Я много болел в детстве.

Я читал, что в 5 лет тебя родители увезли сначала в Китай, а потом в Венгрию — в Будапешт. Почему?

Потому что родители были преподавателями. Дедушка у меня был китаистом, дипломатом в МИДе — очень серьезный чувак. Он замутил так, чтобы родителей отправили работать в посольство тоже учителями, но с более приличной зарплатой. Из Китая мы вернулись в 2000-м, а из Будапешта — в 2008-м. Самый лютый возраст, когда детская жестокость… В моей школе разное бывало: и драки, и водку пили в туалете. Некоторые стояли на учете в детской комнате милиции. Хотя я на Юго-Западной жил, в Олимпийской деревне.

Приличный район, казалось бы.

Да. Но все было как у всех: и драки, и алкоголь, и сигареты. Классика.

Ты растешь каким ребенком? Трудным? Родители за тебя краснеют?

Да. Мы с братом кидались яйцами с балкона. На нас жаловались. Я воровал в магазинах фломастеры, чтобы рисовать. Но я не калечил никого. Не жестокий был. Надо мной тоже сильно никто не угорал. Только вот больничка… Когда именно боль от одиночества — типа хочу домой, а нельзя.

Тоска?

Тоска. И очень много «Гражданской обороны» в наушниках.

Это какой год?

2003-й где-то.

Почему «Гражданская оборона»?

Я часто ездил в летний лагерь, у меня там работали родители. Пионерский лагерь в Пушкино. Две смены каждое лето. Много лет подряд. Друзья, «Король и Шут» и «Гражданская оборона» под гитару.

Мне казалось, что эти группы — это более-менее мой возраст.

Может быть, началось все с одной-двух попсовых песен вроде «Все идет по плану». Но потом у меня брат начал скупать кассеты, просить отца, чтобы он на «Горбушке» их искал. Мы это все слушали круглосуточно. Я ходил в музыкальную школу, играл на флейте, пианино. Пел в академическом хоре. А в наушниках у меня Егор Летов орет.

Как в твоей жизни появился рэп, если ты получаешь классическое музыкальное образование и слушаешь «Гражданскую оборону»?

Рэп тоже чуть-чуть был. Децл «Вечеринка». Вот это всё в меня попадало. При этом я никогда не слушал западный рэп. У меня все с русского анде­граунда началось.

Кого ты слушал?

Андеграунд, абстрактный хип-хоп, «Рабы лампы», Kunteynir — группа Паши Техника. Кто-то его знает как чувака из мемов, но, вообще-то, он один из первооткрывателей абстрактного рэпа.

Вы общались с ним?

Да.

Насколько плотно?

Кто-то считает нас врагами. Кто-то — друзьями. Мы приятелями были. Я был его фанатом с детства. Мы встретились в Москве на Versus Battle где-то в 2013-м, познакомились, начали общаться, что-то записали. Он никогда не был моим кумиром, но я всегда думал: «Это же Паша Техник! Йоу, с ним надо дружить!»

Я общался один раз с музыкальным журналистом, который разбирается. Я ему говорю: «Я не знаю, какое влия­ние Паша Техник оказал на музыку. Но в последние годы из него сделали абсолютный мем — его таскали по популярным программам, чтобы он там что-то ляпнул в эфире, и все с этого угорели. К музыке это не имеет никакого отношения». В ответ мне прочитали целую лекцию.

Я сейчас попробую сравнить. Вот есть, грубо говоря, Отар Кушанашвили. Почему он хороший — точно нельзя объяс­нить. Можно сказать, что он харизматичный. Образованный…

Слушай, Отар — образованный, блестящий, «острый» журналист.

Я пытаюсь аналогию провести. Техник — это харизматичный рэпер, очень самобытный. Со своим стилем, словечками, фристайлом. Как иностранцу русский рок до конца понять? Вот то же самое с человеком, который слу­шает разную музыку, но никогда не слышал Kunteynir, — он не может понять, почему это прикольно.

Ты сказал, что у вас были совместные работы. Это какой год?

2014-й, наверное.

За три года до вашего с Элджеем «Розового вина». Ты в этот момент — андеграунд? Или нет?

Я тогда уже пытаюсь делать что-то более коммерческое. У меня такой дворовый стилек был. Что-то под гитару.

У вас как тогда было: есть трушные люди, они — в андеграунде, а есть попса. Так?

Да. Люди делились на тех, кто, грубо говоря, слушает Тимати, а кто — Техника.

А сейчас как?

Есть те, кто тогда был «в доску» рэпаками, а сейчас зависли и продолжают гонять свои старые альбомы, не воспринимая то, что происходит с музыкой и шоу-­бизнесом. Они сидят в прошлом и говорят, что все новое — это полное говно. То ли дело раньше… Но есть и другие — те, кто нарочито делает поп-музыку.

Давай вернемся к твоему альбому. Ты согласен, что рэп-культура последних 15–20 лет имеет определенные стереотипы: женщины, тачки, бабки? И одно дело, когда тебе 25–26 лет, ты поешь «Розовое вино», ты не женат, у тебя нет ребенка — это одно. Но дальше… Вот ты текстоцентричный человек, ты не можешь оставаться все время на этой волне. Иными словами, довольно трудно сохранять имидж рэп-звезды, когда ты благообразный папаша уже. Пони­маешь, о чем я говорю?

Конечно. Хорошо, что мы вернулись к альбому. Хочу подытожить, объяснить, откуда это все взялось. Параллельно этому альбому я, конечно, писал или пытался писать какие-то жизнерадостные вещи — более уличные, беззаботные. Но понял, что все это попахивает неправдой какой-то.

А как без этого творить?

Вот и я думаю.

 И недосказанности как будто тоже одинаковые. И мы боимся ими делиться. Этот альбом не только для меня, он для людей, которые сталкивались с тем же, с чем и я. Такие стопудово найдутся.

Ты помнишь момент, когда понял, что ты — большая звезда?

Я никогда так не думал.

Даже когда «Розовое вино» чарты разрывало?

Да. Потому что все это было перемешано со скандалами и разборками. Не могу сказать, что это время было «отравлено», но все было точно не так, как я себе это представлял. Допустим, первый секс. Ты думаешь, что все пройдет круто, а проходит все не так, как ты планировал. То же самое и с моим успехом. Как сломанный огнемет. Да, круто — фигачит нормально, но топливо хлещет, и ты весь в керосине — и обгоревший.

Возвращаясь к нашему разговору про Сашу. Вот этот период жизни, тот, что до нее, — всё, как один день. Пролетело мимо. Я эти годы в угаре провел. Когда ты едешь на фест и выступаешь там в носках и тапочках. Модные журналы потом пишут, какой ты стильный, а ты — просто в носках и просто в тапочках!

Лет 20–30 назад в любой индустрии — музыке, кино, книгах — все было довольно медленно. И если какой-то чувак написал хит или бестселлер, то он становился героем на продолжительное время. Потом все изменилось. Интернет стал производить звезд буквально за час, и за этот же час они сгорали. Каков шанс сейчас, что талантливый чувак станет популярным? Раньше были продюсеры, лейблы. А сейчас это волна. Тебя вынесло наверх — и сразу обратно вниз.

Я такой человек, что расстраиваюсь, когда не вижу того фидбэка, на который рассчитывал. Просто какая-то пустота внутри сразу. Но я, слава Богу, не дохожу до точки, когда начинается саморазрушение. Я, когда сменил менеджмент, мы начали более осознанно подходить к релизам. Но все, что выпускали, было хуже «Розового вина» (самая прослушиваемая песня 2017 года по версии VK. — Прим. ЧТИВА). Мне казалось, что это полный провал. А на самом-то деле эта песня была тем самым шансом, что один раз в жизни выпадает. Акции тогда очень сильно взлетели.

По такой точке нельзя себя мерить.

Да! А я мерил. И говорил, что все, что я делаю после, — говно. Хотя вокруг люди замечали, что я расту, растет уровень продакшена. А я-то вижу, что цифры не растут!

Тем не менее ты собрал стадион. Одиннадцать тысяч.

Да.

Это большая площадка.

К разговору о всяких медных трубах и так далее

Это как будильник: «Все, вставай, пора делать новую музыку». Пора выступать, пора заниматься спортом. Это как биологические часы внутри меня. Я общался с одним терапевтом, и он мне сказал: «Федор, а вы уверены, что вам нужна моя помощь? По-моему, вы в балансе с собой находитесь».

А где ты этот баланс искал кроме семьи? Люди в такие моменты начинают подсаживаться на чайную культуру, интересоваться буддизмом.

Мне нравится одиночество. И разные роли — побыл музыкантом, побыл семьянином. Забыл, что простой человек? Тогда зашел в магазин за сырком глазированным, спустился в метро, вышел — идешь, гуляешь по району.

У тебя круг знакомых сильно изменился за последнее время?

Да нет. У меня есть друзья детства, с кем я до сих пор общаюсь. Я возвращаюсь к ним для какого-то заземления. Но я дозирую общение. Потому что есть вопросы чести, братства и так далее. А есть люди, с которыми тебе просто интересно общаться — расширять кругозор, а не просто «ты же мой братан, давай встретимся».

В какой-то момент ты осознаешь, что перерос свой круг общения. Не в том смысле, что ты популярный, а другие нет. А в том, что вам поговорить не о чем. Понимаешь, о чем я говорю?

Да-да.

Это страшная история для меня была, потому что я тоже человек из дворовой культуры. Дружба, пацанство — это всегда очень важно было для меня в жизни. Скажи, а с Сашей у вас сильно компании различаются?

В том-то и дело, что да. Но в последнее время я все чаще провожу время с ее товарищами и друзьями. Потому что у нее тоже есть друзья детства, а есть просто интересные ребята, с которыми про культуру можно поговорить, про арт, про музыку. Это не эрудиты, которые сидят и умничают, а просто интересное общение. Мне нравится в таком тайпе находиться.

Ты проходишь период мужского взрос­ления.

Наверное. У нас с Сашей часто такой биф типа: «Ты не хочешь общаться с ребятами, которые про музон, про творчество?» Я ей говорю, что есть те, с кем интересно общаться про музыку, но мне также очень интересно со старыми корешами, у которых пробиты головы и так далее. Мне иногда это тоже нужно.

Что тебя вдохновляет?

По-разному. Грубо говоря, сидишь на утесе каком-нибудь, и просто сам факт того, что ты там засэтился, смотришь на океан — как чайки летают. Или запахи, или дуновение ветра. Вот какие-то такие маленькие штуки меня переносят… Бац! И 1999 год, последняя дискотека в лагере, играют Scorpions и их Wind of the Change, ты танцуешь с девочкой из первого отряда, от тебя воняет Paco Rabanne XS, от нее — тоже какими-то духами дешевыми. И все. Я — в моменте. Этот момент меня потом на какую-нибудь песню или строчку вдохновит.

За кем ты следишь сейчас, что из музыки слушаешь?

Сейчас я стал намного больше инди слушать. Из русского мне нравится, например, Zoloto. Я не знаю английский так, чтобы понимать тексты. Только последние пару лет, как начал заниматься, стал улавливать какие-то слова знакомые, а не просто слушать музыку. Я всегда был «попугаем», который слушает и может потом повторить.

Наш с тобой разговор пойдет в номер, главная тема которого — мечта. Скажи, ты в детстве мечтал кем-то быть? Мечтал заниматься музыкой? Как ты представлял себя в будущем?

Никак. Я не представлял ничего. Мне мама подарила в детстве такой дневник музыкальный, куда нужно записывать любимые песни и клипы. Это было году в 2001-м. Я слушал Roxette. И мне тогда снилось, что на районе, в Тропарево-­Никулино, гуляет солистка их и что мы начали дружить. Вот у меня все мечты и сны были про то, что я общаюсь с музыкантами. Меня не тянуло в детстве к сочинительству никогда. К исполнению — да. Писать я начал поздновато.

Когда ты начал писать?

Классе в 9−10-м только. Начал писать песни про любовь, под гитару.

Что называется, «на три аккорда».

Да. «Помнишь, однажды лил дождь? Ты проходила мимо». Вот такие вещи: «Я так хотел тебя обнять, так хотел любить». (Смеется.)

Мне кажется, это нормально в таком возрасте.

Конечно, нормально. Одно из первых сочинений полноценных — я для нашего выпускного написал прощальную песню: «11-й класс, год подошел к концу, я вижу слезы из глаз, но юность нам к лицу…»

О чем я еще хотел с тобой поговорить. Ты прошел путь от андеграунда и Паши Техника до исполнителя главных фестивальных песен. Ты себе задаешь вопрос, куда ты хочешь дальше двигаться? Знаешь, у людей, которые занимаются творчеством, часто есть мечта или даже сверхцель. Актер хочет сыг­рать Гамлета, писатель — написать свою «Войну и мир». А у тебя есть такая мечта?

Я еще лет 5–7 назад лукавил, когда говорил, что было бы прикольно выйти на международный уровень, записать что-нибудь на английском, чтобы тебя узнал весь мир. Делиться с людьми своими вайбами. А сейчас я на это все смотрю… Я не знаю, как это назвать правильно. Цинизм или нет? Мне лично это все кажется бессмысленным. Но я понимаю, что нужна какая-то цель, если ты хочешь в своем ремесле развиваться. Тебе нужен какой-то флажочек.

У тебя что это за флажок?

Наверное, надо себе поставить флажок «Больше классной музыки». 

Единственная вещь, которую мы с тобой не проговорили, то, как ты своим творчеством зарабатываешь. Деньги для тебя — мотивация?

Я как-то сказал, что отношусь к деньгам, как к жетонам в Луна-парке, что на них можно повеселиться. Но теперь, когда появилась семья, жена, дочь, уже все по-­другому немножко работает. Ты такой: «Ага! Не подведи, старичок, этих ребят!»

Появляется ответственность.

Главное, чтобы так было на самом деле. Потому что от страха, бывает, слова сами вырываются. Это как рефлекс. На тебя замахиваются, а ты закрываешься. Хочется, чтобы рефлекс был такой же — всё для них. А не то, что на словах ты: «Да-да, всё вам», а по факту: «Всё вам, но если…» Вот этого боюсь — как бы на рефлексе не врать себе и остальным.