Балантряс мост не подпашет: откуда берутся слова

Диалекты, говоры, наречия — эти термины ученые используют, чтобы обозначить характерную для определенной местности разновидность языка. В русском языке есть два больших наречия: северное, например, как в фильме Андрея Кончаловского «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына» (2014), и южное — как у Анатолия Папанова в «Бриллиантовой руке» (1968) или у Копатыча в исполнении Михаила Черняка.

Внутри наречий есть говоры — более тонкие вариации, характерные для одной-двух деревень. В первую очередь их отличают особенности произношения: оканье-аканье, цоканье, четкий или фрикативный звук «г». Но не менее ярко говоры выделяются уникальными словами — диалектизмами.

Филологи ездят за ними в экспедиции (чем дальше от центра, тем лучше), разговаривают с местными жителями (чем старше, тем лучше) — и наблюдают за особенностями их речи. Так собирают материал не только для региональных словарей, но и для смежных научных областей: фольклористики, антропологии, этнографии.

Работая «в полях», ученые находят интересные синонимы слов, которые закреплены в литературном языке. Например, простое наречие «очень» будет звучать в Курске и Воронеже как «дюже» или «дуже», во Владимире и Иванове как «больно», в Великом Новгороде и Тихвине — «гораздо» или «горазно», в Великом Устюге — «шибко», в Каргополе — «порато», под Тамбовом — «зря», в Ярославле — «прытко».

Диалектизмов со значениями «нога» или «ходить» очень мало. Как правило, это относится к самым востребованным понятиям: части тела, базовые глаголы, местоимения. Если бы в одной деревне у местоимения «я» появился синоним, общаться с соседями стало бы ощутимо сложнее. А вот сотню синонимов «очень» или «бездельничать» легко понять интуитивно, во многом благодаря эмоциональной окраске.

Хотя на письме легко запутаться. Например, вологодского «балантряса» москвич вполне может принять за «балбеса», а это — лентяй. Или решить, что «балахлы́стить» значит «увиваться за девушками», а оно напротив: «бездельничать». На берегах Онежского озера говорят: «Никак он ора́ть не науми́тся!», — вот и догадайся, что кто-то никак не научится пахать. Кстати, о лентяях и пахоте: отдых в Тверской области называют с большим уважением — опочи́н.

Иногда даже филолог растеряется, услышав знакомое слово из литературного русского языка в непривычном контексте. Так, в далекой северной деревне бабушка принимает экспедицию на ночлег и говорит: «Сейчас я пол подпашу — и ляжете». «Пахать» в северных говорах означает «мести, подметать». Более тяжелый случай: в вологодских деревнях мостом называют сени. Так что просьба «подпахать мост» может вызвать сомнения: а в здравом ли уме собеседник?

Они относятся к быту, характерному только для конкретной местности. Это элементы одежды и жилища, блюда, особенности ландшафта и т. п. Например, сарафан с рубахой (это тоже диалектизмы!) носили в основном на севере, а на юге девушки надевали понёву — особую юбку. Иногда на первый взгляд речь идет об одном и том же, но для носителей культуры это абсолютно разные сущности. Так, северные калитки отличаются от южных кнышей, хотя и то и другое — пирожок с картофелем.

Да, наибольшие разночтения возможны именно в названиях блюд и растений. Например, грибы Cantharellus cibarius выходец из Костромы или Шуи назовет петушками, брянский парень — лисками, кировчанин — желтушками, а в Смоленске они известны как курочки. Даже если уроженцы этих мест переедут в Москву или Санкт-Петербург, петушки останутся петушками, а курочки курочками, никакие «лисички» их не потеснят. То же касается и детских игр: правила одни, а названия? Чур меня, домик, палочка-выручалочка — все это прятки.

Связь между говорами и общепринятыми нормами оказывается еще ближе и сложнее. Литературный язык появился не на пустом месте, он формировался из таких же рядовых диалектов. Те же лисички — слово среднерусских говоров, которые вместе с книжным церковнославянским языком стали основой литературного русского языка после объединения государства вокруг Москвы. Окончательно «литературным» его сделали Александр Пушкин и следующие за ним классики в XIX веке, а индустриальный XX век распространил повсеместно через железные дороги, урбанизацию, образование и СМИ.

Писатели в процессе творческих поисков подмечали диалектизмы и использовали в текстах, чтобы указать происхождение персонажей или предметов. Слово попадало в печать, то есть в контекст литературного языка. Постепенно оно теряло диалектную окраску и входило в корпус литературного русского языка. Этот путь проделали многие хорошо знакомые нам слова. «Робкий» пришло со Смоленщины и Брянщины, «мешкать» — с Псковщины, «проворный» — из Ярославля и Костромы.

Иногда слово приходило из говора вместе с самим предметом. Например, раньше в центральной России черемша не росла и бурундуки не водились. Когда в XIX–XX веках увеличилась внутренняя миграция, в Москве и Туле попробовали черемшу, увидели бурундуков и узнали эти слова. Теперь они входят в словарь литературного русского языка.

В нас всегда будут жить уникальные слова, переданные дедушками, бабушками и родителями. И это не ошибка, не дефект, требующий коррекции, — это красота живого русского языка.

Изучение говоров открывает сокровища и для ученых, и для всех. Рассказ о региональной культуре, ее неожиданном наследии — цель Международной этнографической триеннале. Уже в 2026 году стартует трехлетняя программа «На пути к МЭТ» — серия образовательных и исследовательских проектов, которые будут формировать контекст будущей триеннале и постепенно знакомить с ней зрителя.