Наш у ворот

Сергей Минаев: Знаешь, я, когда был ребенком, с 10 до 14 лет играл за «Спартак». Помню, как мы выиграли «Кубок Москвы». Мне было 13 лет, и я отбил пенальти. И это состояние… Такой драйв невероятный! Я пытаюсь, но не могу представить, что ты почувствовал, когда вы победили в Будапеште.

Матвей Сафонов: Не могу сказать, что именно я принес победу в том матче, ни один удар в серии я так и не отбил («Пари Сен-Жермен» обыграл лондонский «Арсенал» в финале Лиги чемпионов в серии послематчевых пенальти со счетом 4:3. — Прим. ЧТИВА). Но все равно, эмоции после свистка финаль­ного — это коллективная эйфория. Когда все друг друга обнимают, что-то кричат, целуются. Чувство единства — вы все вместе сделали это большое дело! Сложно найти себе место на поле и справиться с потоком эмоций. Что именно случилось, я до конца сейчас понять, наверное, не смогу. Со временем осознаю. Пока мне все говорят: «Вау, это так круто!» А сам я думаю: «То, что произошло, — закономерно». Я этого ожидал.

СМ: Это не то что уверенное, а супер­уверенное заявление!

Просто я знаю, на что способны мои партнеры. Я вижу их каждый день, знаю, с какой самоотдачей мы все вместе шли к этой общей цели.

СМ: Ты уже два года играешь за «Пари Сен-Жермен» (ПСЖ). Как тебе живется в Париже? Бывал там раньше?

Я был в Париже проездом. Все мои путешествия во время карьеры выглядят одинаково: мы куда-то приезжаем и сразу едем в отель. Да, команду могут вывезти на какую-нибудь экскурсию, но чаще всего это два дня подготовки к игре, а после — сразу вылет домой. Поэтому я много где был, но мало что видел. Эйфе­леву башню видел до этого только из окна автобуса, когда мы в Париж приезжали со сборной по какому-то из возрастов.

Потому что эти два года (Матвей Сафонов перешел в ПСЖ из ФК «Краснодар» в июне 2024 года. — Прим. ЧТИВА), понятное дело, самые яркие в моей карьере. Кто знает, может быть, так и останется?

СМ: Ты родился в Ставрополе, но детство провел уже в Краснодаре. Ты каким этот город помнишь в 2000-е?

Одно из ранних воспоминаний про Краснодар — походы в кинотеатр на Красной (улица Красная — центральная улица города. — Прим. ЧТИВА). Сходить с родителями на какой-нибудь мультфильм, а после съесть по кусочку пиццы. Это было настоящее детское счастье.

СМ: Как ты вообще в спорт попал?

У меня было много спорта в детстве. Я занимался плаванием. У меня есть пояс по тхэквондо. Белый. Там нужно было сесть на шпагат, чтобы его получить, и я с этим справился. Я занимался баскетболом немного, потому что мой отец — бывший баскетболист — уже был тренером, и он пробовал меня. Ну и, конечно, шахматы. Потом я уже пришел в футбол.

Никита Павлюк-Павлюченко: Ты сейчас сказал «конечно, шахматы». Почему «конечно»? Не все дети в них играют.

Это часть моей истории спортивной. Началось все с того, что наш сосед — дедушка — начал меня обучать игре. Получается, он был моим первым тренером, хотя по факту просто показал мне, как играть. Уже в академии «Краснодара» был специальный урок, который так и назывался «шахматы». Мы потом играли с Сер­геем Николаевичем (Галицким — основателем и владельцем ФК «Краснодар». — Прим. ЧТИВА), и я его даже обыгрывал.

СМ: А как ты попал в ворота? Я помню, как сам пришел на первый отбор в «Спартак». Все пацаны, естественно, хотели играть в поле. Я даже не помню, как оказался в воротах. Наверное, понимал, что там конкуренции меньше. Вот и встал.

У меня все просто. Мне не дали выбора и сразу поставили в ворота. Тогда тренеры ходили по школам и задавали два вопроса: «кто быстро бегает?» и «у кого высокий отец?». По второму критерию я и подошел. Меня сразу определили в «рамку». Но, скажу честно, я был не против. Мне нравилось, что вратарю можно играть руками.

СМ: В школе ты хорошо учился? Обычно у тех, кто спортом профессионально занимается, учеба уже не идет — сложно ее совмещать с нагрузками не­вероятными.

Школу я окончил хорошистом. За это спасибо надо сказать моей маме, которая, когда надо было, контролировала меня, а в нужный момент — отпустила и не давила, как раньше. Я сам, как классический футболист, на некоторые моменты забивал и хотел побыстрее смотаться на поле.

Встал вопрос — переезжать мне от родителей в школу-­интернат или нет. Отец сам интернат окончил, он понимал, что там обучение будет совсем не такое, как в классической школе, поэтому был против. Тогда им нужно было поставить на кон все: или поверить, что у меня получится, или отказаться от идеи, что их сын может стать футболистом. Но я думаю, что своими успехами не дал родителям шанс меня не отпустить.

СМ: А у тебя уже тогда были успехи?

Сборной еще не было, но в «Краснодаре» я уже был первым вратарем в своей команде. Мы начали что-то выигрывать. Я буквально с каждого турнира привозил награду за лучшего вратаря.

НП: Кто был для тебя ориентиром как для вратаря?

У меня никогда не было кумиров. Примером для меня был отец, потому что он всегда был рядом, что-то подсказывал. А вот из футболистов или спорт­сменов каких-то — я никогда ни на кого не равнял­ся.

НП: То есть ты не подглядывал за другими вратарями?

Скажу больше. Я вообще не увлекался футболом.

НП: Как это?

Я им занимался. Но все, что не касалось меня, мне было не интересно.

СМ: Ты помнишь свой первый выход за основу «Краснодара»?

Да. Это был матч против «Амкара». Помню две вещи. Первая — пропущенный гол, потому что мне тогда забили с удара головой, да еще и между ног. Вторая — дорога до стадиона на автобусе. О том, что играю, я узнал на базе, сел в автобус, и мы поехали на стадион. Я был в стрессе. Калорий за эту дорогу я потратил больше, чем за сам матч. Но хорошо, что с таким чувством я столкнулся лишь один раз в жизни. Ко второму матчу в основе уже более спокойно подошел.

СМ: Я просто не могу себе представить, что это за стресс, когда ты выходишь на поле, а у тебя за спиной ворота и болельщики.

На самом деле стресс — только во время подготовки к игре. Когда ты выходишь на поле, нужно концентрироваться на своих действиях и делать свою работу.

СМ: А ты помнишь, кто и как тебе сказал об интересе со стороны ПСЖ?

Я тогда был на зимних сборах. Мне позвонил Сергей Николаевич: «Ты один? Если нет, то выйди. Есть новость». Он мне тогда сказал: «К нам по тебе пришел большой клуб, не хотим говорить, какой именно, чтобы тебя не пугать и чтобы ожидания какие-то были. Им интересно летом тебя взять. Что думаешь?» Я ответил, что если большой клуб, то тогда нужно рассматривать. А вот когда я узнал, что это именно ПСЖ, я не помню. Где-то в течение месяца.

СМ: У тебя с Галицким какие отношения вообще? Везде же по-разному: где-то владелец клуба более вовлечен, где-то — более отстранен.

Сергей Николаевич достаточно открыт. Он часто находится с командой, переживает вместе с ней победы и поражения. У нас с ним прекрасные отношения, как мне кажется. Я безумно ему благодарен за то, что он мне дал, за оказанное доверие, за то, как мы вели дела. Я хочу отплатить ему той же монетой.

СМ: Давай вернемся в Париж. Вот ты приезжаешь, сколько тебе было лет?

25 лет.

СМ: И ты попадаешь буквально на другую планету, в один из лучших клубов мира.

Я думаю, что сначала ничего этого не осознавал. Со временем только осо­знание пришло.

СМ: Тебе было сложно понять французов? Не с точки зрения языка, а с точки зрения менталитета. Все-таки французский менталитет довольно спе­циальный.

Я столкнулся с одной большой проблемой — я ничего не мог сам решить. Потому что в России я сам могу позвонить, найти, сделать. А в Париже я не знал, где и что купить, кто и чем занимается, не понимал, что и сколько стоит, — обманы­вают меня или нет? Поговорить с местными я нормально не мог, потому что далеко не все французы говорят на английском. Хорошо, что в ПСЖ есть программа поддержки тех, кто переходит в клуб и перевозит во Францию свои семьи. Потому что одно дело — приехать сюда на отдых, а другое — жить. Декларацию тут подавать… Это вещи, в которых я не хочу разбираться.

СМ: Для этого у тебя должен быть юрист, бухгалтер.

Даже сами французы в этом ничего не понимают, они для этого нанимают спе­циальных людей.

НП: С кем ты общаешься сейчас? С кем ты дружишь?

В определенный момент, когда переехал в интернат при академии, я стал очень специфическим для дружбы человеком, потому что был свободен полдня один раз в неделю. Поэтому все мои связи, что с детства были, они оборвались еще тогда, в седьмом классе.

Со многими мы прошли через какие-то большие и важные вещи — победы, эмоциональные потрясения.

Два моих лучших друга сейчас играют в футбол в России. Но я не смогу с ними увидеться, пока буду в Москве. Дело даже не во мне — просто у них тоже свое расписание чемпионата и игры.

СМ: Я более-менее представляю жизнь профессионального спортсмена. У меня есть знакомые и друзья — большие спортсмены, моя дочь профес­сионально занимается фигурным катанием, а это много часов тренировок каждый день. Я вижу, насколько у нее плотный график. Поэтому понимаю, о чем ты говоришь. А как ты познакомился со своей женой Мариной? Где ты нашел на это время?

Я, кстати, не могу сказать, что у футболистов прямо плотный график. Мы не тренируемся по несколько раз в день, как теннисисты или фигуристы. У нас зачас­тую одна тренировка, и после мы свободны… А с Маришей мы познакомились в онлайне. Просто началась переписка, без какого-то подтекста. Не было никаких масок, никто не пытался ни на кого произвести впечатление. Я думаю, за счет этой открытости изначальной у нас сейчас очень крепкие отношения.

СМ: Она в социальных сетях так тебя защищает!

Я ее обожаю. Думаю, что многие уже поняли почему.

СМ: Как ты ей предложение сделал?

Любопытная история. Я делал предложение дважды, и не потому, что мне сначала отказали. Первое предложение — на свадьбе друзей. Какой-то внутренний порыв у меня тогда случился. Думаю, что для нее это было просто ужасно. Не могу себе представить, чтобы женщина на вопрос «как бы вы хо­тели, чтобы вам сделали предложение?», ответила «на свадьбе друга будущего мужа». Если бы мы играли в «Сто к одному», то это точно был бы один из самых непопулярных ответов.

Второе предложение я сделал уже в Париже — у Эйфелевой башни. Мы как раз только переехали. Не было никаких заготовок, я просто подошел и сказал, что не могу не спросить ее еще раз, но уже так, как она этого явно изначально хотела.

СМ: С кольцом?

Конечно. После второго предложения она сказала: «Ну ладно. Теперь точно „да“».

СМ: Давай про бытовуху поговорим. Как устроена ваша парижская жизнь?

Мариша переехала через месяц после меня. Я как раз подписал контракт, обосно­вался, нашел жилье. Она приехала и начала все потихоньку раскладывать, обживать наш дом. Но скоро нам пришлось съехать. За два года мы уже в третьем месте живем. Первое, куда я изначально заехал, было в пяти минутах от базы тренировочной. Но условия нас не устраивали. Потом мы решили перебраться в Париж, прожили полгода в самом центре — между Эйфелевой башней и Триумфальной аркой.

СМ: 16-й район. Самый сок.

Да, в пешей доступности центр — все лучшие рестораны, Сена.

СМ: Это один из самых красивых городов на земле. Что тут говорить.

Это были отличные полгода. Но в какой-то момент мы поняли, что это тоже не вариант, что нам лучше жить в доме за городом. У нас же еще 40-килограммовый лабрадор есть. Поселились в 10 минутах от базы. До Парижа — полчаса.

НП: Всеми твоими делами сейчас занимается жена? Она твой медиаагент?

Думаю, так можно сказать. Я спортсмен, мое дело — спорт. Всем, что около, занимается она. Кто-то хочет интервью взять, кому-то нужно подписать футболку… Все знают, что мне писать бесполезно. Лучше сразу к ней с такими запросами. Марина ведет наши соцсети. Она показывает меня таким, какой я есть за пределами футбольного поля. И по-моему, у нее это отлично получается.

НП: Она фактически имиджмейкер.

Безусловно. На 100 % помогает мне с имиджем, позиционированием в СМИ.

НП: Марина ходит на твои матчи?

Она посещает только домашние игры. Потому что ездить за командой на выезд очень сложно. По Франции тяжело перемещаться, потому что аэропорты не работают по ночам.

СМ: Я обалдел, когда это узнал.

Да, с полуночи до раннего утра аэропорт Шарль-де-Голль в Париже не прини­мает и не отправляет самолеты. Поэтому если мы играем, условно, в 9 вечера, это значит, что она может не успеть улететь домой в тот же день. А я не хочу, чтобы она тратила на дорогу по несколько дней в неделю.

СМ: А с вами жены ездить не могут?

Нет. Это неправильно. Должны быть какие-то профессиональные границы. Иначе сначала жену, а потом игроки захотят с собой всю семью возить. А это уже самолет в два раза больше нужен будет. (Смеется.)

НП: Когда она на трибуне, тебе проще играть или ты, наоборот, только сильнее переживаешь?

Кстати, интересно… Вот говорят, что, когда на стадионе много зрителей, футболист испытывает на себе давление.

Она делится со мной своими эмоциями, разделяет радостные или, наоборот, не очень хорошие моменты в матче.

НП: Скажи, ты всегда хотел играть за иностранный клуб?

Я в «Краснодаре» в определенный момент понял, что больше не получаю эмоций и удовольствия от футбола, как раньше. И не могу уверенно сказать, что люблю футбол. Видимо, уперся в «потолок». Мне нужен был какой-то новый вызов.

СМ: И тут тебя подписал ПСЖ. Ты же поехал туда «вторым» вратарем?

Для вас это так выглядело?

СМ: Для меня — да. Но я могу ошибаться.

Для меня все было совсем не так. Я понимаю, что спорт — это конкуренция. Когда в команду приходит новый вратарь, да, сразу начинаются разговоры, кто будет первым, а кто — вторым. Но это же по чьему-то мнению, да? Все может легко измениться.

В первом сезоне в ПСЖ я сыграл где-то 16 матчей. Да, я тогда был «вторым» и заменял моего визави (Джанлуиджи Доннарумму, сейчас — вратаря англий­ского клуба «Манчестер Сити». — Прим. ЧТИВА), когда ему нужно было отдохнуть или же тренер хотел посмотреть меня в деле. Когда в начале этого сезона Доннарумма ушел и клуб купил нового вратаря, я понял, что конкуренция за место в стартовом составе для меня начи­нается с чистого листа.

СМ: Давай тогда еще о финале Лиги чемпионов поговорим. Ты обычно пересматриваешь прошедший матч? Анализируешь свои ошибки?

Каждая игра — это опыт. И только от тебя зависит, как ты с этой информацией будешь работать. Я считаю, что нужно смотреть и пересматривать. Как иначе ты поймешь, что раз за разом ошибаешься в похожих ситуациях? Но не нужно уходить в рефлексию, что называется, «с головой» закапываться в негативные эмоции.

НП: Ты, когда в финале в Будапеште пропустил уже на шестой минуте, начал больше нервничать?

Было просто неприятно. Я не люблю пропускать голы. Но я хорошо знал, на что способна наша команда. Мы не раз «переворачивали» матчи. Да, при таком счете было несколько тяжелее играть, и фанаты «Арсенала» шумели чуть громче, чем до пропущенного гола. Но впереди был еще весь матч. И мы в итоге победили.

СМ: Я так или иначе слежу за футболом с середины 1980-х. И мое дилетантское мнение — игра с тех пор стала быстрее, динамичнее и где-то сложнее. Так?

Конечно. Я пришел в футбол, когда уже были новые игровые тактики, методики воспитания молодых игроков, доктора, куча разных восстановительных процедур. Сейчас все делается для того, чтобы максимально продлить карьеру футболиста.

СМ: Ты живешь «по часам»? Следишь за тем, сколько съел, сколько спал?

Да, я отслеживаю сон и количество калорий. Но перед финалом немного снизил сам на себя давление, мог шоколадку съесть. Мне хотелось, чтобы организм как можно меньше стресса накануне важной игры испытывал.

СМ: С датчиками живешь и играешь?

Конечно, у нас отслеживается вся нагрузка. Могут остановить тренировку и сказать: «Так, вот вы, ребята, заканчивайте — вам хватит. А вы, наоборот, прибавьте».

СМ: Сколько за финал Лиги чемпионов сжег калорий?

Разминка, два тайма, переживания. Где-то две тысячи.

НП: Не могу тебя не спросить про пенальти. Сколько в отбитом пенальти в процентах — это везение, а сколько — подготовка?

Думаю, подготовка — это 80 % от взя­того пенальти. Все видели во время трансляции кадры с полотенцем, где у меня спрятана информация о том, какой игрок и куда обычно бьет. Но по-разному может быть. 

Есть серии пенальти, где можно взять четыре удара (Матвей Сафонов — единственный вратарь в истории, кто отбил четыре пенальти подряд в официальном матче под эгидой ФИФА. — Прим. ЧТИВА), а бывают серии, где ты не берешь ни одного удара. Потому что футболисты меняют свои планы и бьют туда, куда никогда до этого не били. Эта та часть игры, которая мне очень нравится. Он знает, что я знаю, что он знает.

НП: Это и есть те самые «шахматы».

Да. И психология. Например, Деклан Райс (полузащитник лондонского «Арсенала». — Прим. ЧТИВА). У него из последних пяти ударов — три в правый угол и два по центру. Куда он мне пробил? Правильно, в левый! Браво им за такую подготовку. Это прекрасно! А представьте, что пенальти-то бывают не в каждом матче. Но я при этом в каждом матче готов их отбивать. Могу пять лет подряд готовиться к одному игроку, а он мне за это время ни разу не пробьет!

СМ: Похоже на готовый сценарий для фильма. Вратарь несколько лет готовится к удару, который так и не случается.

Я, когда в России играл, мог после игры к футболисту из другой команды подойти и спросить: «А ты в какой бы угол ударил?» А он мне ответить: «А ты в какой бы прыгнул?» (Смеется.)

НП: Ты во многих интервью говоришь, что игроки из Российской премьер-­лиги (РПЛ) вряд ли сразу могут за­играть в таком клубе, как ПСЖ. Почему?

По моим ощущениям, нашим ребятам, перед тем как переходить в такой клуб, нужен какой-то «перевалочный пункт» — команда из Европы, но не из топ-чемпио­ната.

Команды борются за три первых места в РПЛ. А четвертая что получает? Почет и уважение от пятой?

СМ: «Спартак» больше не обыгрывает «Реал».

Да, не хватает таких напряженных матчей, когда ты летишь в другую страну, чтобы сыграть против мастодонтов из Европы. Когда ты представляешь уже не просто свой клуб, а страну.

СМ: А может, стоит в таком случае выбирать не Европу, а Азию или Ближний Восток? Люди же туда за деньгами едут?

Да, там можно за год заработать столько же, сколько за три-четыре года в Европе. В Саудовской Аравии, например, сейчас очень приятный чемпионат. Там много классных ребят играют. И что важно, большие трансферы идут не только туда, но и оттуда. Это значит, что спрос на местных игроков есть — уровень их чемпионата растет. Тех, кто в конце карьеры выбирает поехать поиграть в такую страну, я прекрасно понимаю. Это все-таки работа.

СМ: Это сложная работа?

Да. Это сложная работа. Плюс все забывают о том, что футболист в любой момент может получить травму. И пропустить год-два. А после — кому он будет нужен?

СМ: Как ты относишься к своей популярности? Тебя узнают, просят автограф — вот как только мы сели с тобой поговорить, к нам сразу же подошли.

Все супер. Но я асоциальный во многом человек, я не люблю внимание. Не могу сказать, что испытываю дикий стресс, когда меня узнают, но часто хочется просто прогуляться и отдохнуть как обычный человек. А подходит один, затем — другой… Вот сейчас в России я понял, что мне нужно ставить рамки. Например, когда подходят в ресторане, где я сижу с женой, и просят совместное фото.

СМ: Это дико тяжело на самом деле.

Я теперь говорю: «Я очень хочу с вами сфотографироваться. Но давайте сде­лаем это после ужина. Подождите буквально полчаса. Спасибо». Я никогда никому не отказываю ни в фото, ни в автографе. Просто хочется найти эту зо­лотую середину и не забывать о себе и своих близких.

СМ: Я понимаю, что ты еще очень молод. Но ты задумывался о том, что будешь делать после футбола?

У меня был определенный план, когда я играл в России. Но сейчас я уже во Франции. И вижу, как все может быстро измениться. Никто не знает, что будет через год-два. Может быть, я всю свою оставшуюся карьеру проведу здесь, а может — посмотрю другие страны.