Русский космизм: победить смерть и улететь

Во второй половине XIX века в Европе процветал культ науки. Позитивизм побеждал романтизм. Те, кто раньше искали во всем высший замысел и божественное начало, превращались в строгих прагматиков. Именно этот слом эпох Иван Тургенев описал в «Отцах и детях», наделив Базарова всеми чертами, присущими русской интеллигенции той поры.

Смелые идеи о прогрессе и светлом будущем можно было услышать во всех уголках континента. Россия не стала исключением. Недалеко от Кремля, в читальном зале Румянцевского музея, каждое воскресенье собирался стихийный интеллектуальный клуб. В его центре был обычный библиотекарь Николай Федоров.

Он ходил в потертом пальто и раздавал свое жалованье бедным, но именно к его столу тянулись главные интеллектуальные тяжеловесовы того времени. В тех кругах скромного мыслителя открыто называли «московским Сократом».

Лев Толстой регулярно посещал Федорова, восхищался его праведностью, гордился тем, что живет с ним в одно время, хотя о вопросах веры они яростно спорили. Владимир Соловьев, главный кумир мыслящей молодежи той эпохи, тоже признавал авторитет философа и называл его систему «первым движением вперед человеческого духа по пути Христову».

Их знакомство началось в Чертковской библиотеке, а когда ее фонды перевезли в Румянцевский музей, Циолковский последовал за своим наставником.

Библиотекарь взял шефство над глуховатым юношей и бесплатно подбирал для него редкие книги по точным наукам. Именно благодаря своему воспитателю будущий отец космонавтики пришел к убеждению: освоение космоса не просто научный интерес, а прямая обязанность человечества.

Эта мессианская идея стала результатом долгих и нередко тягостных размышлений. Их корни кроются в судьбе философа. Федоров родился в 1829 году, и был внебрачным сыном князя Павла Гагарина. Титул и богатства настоящего отца ему не полагались, поэтому отпрыск княжеского рода взял фамилию крестного и пробивался в жизни самостоятельно.

После нескольких лет преподавания истории в глухих провинциальных училищах Федоров в 1874 году осел в Румянцевском музее и проработал там четверть века. Коллеги ценили его за феноменальную память и создание передовой для своего времени системы каталогизации. Но куда больше поражал окружающих быт философа.

Он жил как настоящий аскет: почти без имущества, спал на горбатом сундуке, питался чаем с сухарями, принципиально отказывался от любых прибавок к жалованью, а свои скромные гроши раздавал бедным студентам. Идеями он делился так же безвозмездно. Авторское право Федоров считал проявлением жадности, поэтому принципиально не публиковал труды при жизни и запрещал печатать свои портреты.

В чем же заключалась суть его концепции? 

Люди чужды друг другу, разделены на классы и государства. Но самое страшное, что новые поколения живут исключительно ради своего комфорта, напрочь забывая об умерших предках. Первопричиной этой разобщенности мыслитель считал сам факт человеческой смертности.

К ней Федоров относился как к величайшему злу и «слепой силе природы», которую человек обязан укротить. Для него она была временным несовершенством мира. Логика философа парадоксально объединяла глубокую христианскую веру и научный подход. Он был убежден: Бог умышленно оставил мир незавершенным, чтобы люди сами, с помощью науки, осуществили всеобщее воскрешение.

После смерти человеческое тело не исчезает бесследно, а распадается на атомы, которые рассеиваются в почве, воде и атмосфере. Следовательно, рано или поздно наука научится отслеживать эти частицы, собирать их и заново синтезировать в живую ткань.

Таким образом, воскрешение — лишь инженерная задача. Крайне сложная, но выполнимая. Ради этой цели человечеству предлагалось объявить глобальный мораторий на войны. Мировые армии, государственные бюджеты и научные институты должны быть перенаправлены на коллективную сборку ушедших поколений. В фигуре Христа мыслитель видел Сына, который делом доказал силу сыновней любви и указал человечеству путь к победе над смертью.

Поэтому нужно признать, что Земля является лишь колыбелью человечества, а воскрешенные поколения предков необходимо расселять по другим планетам. 

Европейскую демократию Федоров отметал как узаконенный эгоизм одиночек, а набиравший силу социализм считал тем же самым нарциссизмом человечества, но зацикленным на банальном перераспределении материальных благ. Взамен мыслитель предлагал утопическую «психократию», государство-семью, где правитель является не диктатором или чиновником, а самодержавным отцом, который вместе с подданными исполняет сыновний долг перед предками.

Идея оказалась живучей. Циолковский привнес ее в космонавтику, а создатель учения о ноосфере Владимир Вернадский пришел к схожей мысли о человеке как о мощной геологической силе. Отголоски «общего дела» позже отыщутся в стихах Маяковского, Заболоцкого и в надрывной прозе Андрея Платонова, чьи герои пытаются в прямом смысле откопать умерших отцов.

Разумеется, у концепции нашлись и критики. Философ Николай Лосский резонно указывал на идеализирование Федоровым человеческой природы. Он не верил в чисто научное воскрешение и предупреждал: без духовного преображения любая попытка вернуть миллиарды людей к жизни превратит Землю в ад, где немедленно начнутся войны за ресурсы.

В декабре 1903-го, когда в Москве ударили 30-градусные морозы, друзья силой надели на 74-летнего старика теплую шубу и усадили в извозчичьи сани. В непривычно жаркой одежде и закрытом экипаже мыслитель быстро перегрелся, а, выйдя на морозный воздух, тут же простудился. Через несколько дней он умер от воспаления легких в больнице для бедных, без единого гроша в кармане.