Дельфин

Сергей Минаев: Сегодня весь день слушал твой новый альбом «Хлопок и нейтрино». Он максимально медитативный. Почему ты решил выпустить именно такую пластинку?

Дельфин: Так прекрасным образом сложились обстоятельства. Но желание сделать что-то подобное было уже давно. Во время записи предыдущих пластинок я часто ловил себя на мысли, что некоторые из моих инструментов или приборов обработки звука могли бы хорошо себя проявить в эмбиентной музыке.

Однажды к нам обратились ребята из команды приложения для медитаций «Просто», идея которого принадлежит Ирене Понарошку. Они попросили меня принять участие в их проекте в качестве чтеца медитативных практик. Я не мог себе такого представить. Это не моя история. И тогда я предложил попробовать записать пластинку эмбиента для более «качественного погружения в джаны». Получился «Хлопок и нейтрино». Все было записано относительно быстро. Это были утренние сессии: я вставал, пил кофе и шел что-то там выдумывать. Это был скорее игровой процесс, нежели сознательное создание. И поскольку у меня не было четкого понимания, что должно получиться в итоге, все это превратилось в захватывающее путешествие. Сейчас эту запись можно услышать как в самом приложении, так и на любых платформах. 

Увидев аннотацию, я подумал: «У меня Дельфин меньше всего, конечно, ассоциируется с медитативным альбомом».

Все сложилось удачно. Хорошо, что пластинка появилась в преддверии нового альбома, который выйдет осенью и будет, условно, «традиционным» для проекта «Дельфин». Такое затишье перед бурей. 

Как долго ты это писал? У тебя в этом году две пластинки выйдут. Как, кстати, называется та, что выйдет в октябре?

Пока, к сожалению, названия нет. Я в раздумьях. Как обычно, все в последний момент. Материал был записан больше года назад. Но у нас многое поменялось, в том числе и состав коллектива, потому мы решили немного отложить выход. Я думаю, что сейчас, когда все успокоилось, самое время заняться новой пластинкой и новой концертной программой. 

«Хлопок и нейтрино» твой 13-й альбом.

Я только от тебя это узнал. Пока не считал. 

А в следующем году 30 лет исполняется твоему дебютному альбому «Не в фокусе».

Прикольно. 

Вы не думаете ничего делать специального к этой дате?

Мне всегда как-то неловко… Когда едешь по городу и видишь афишу: «Юбилей. 60 лет на сцене». Или: «30 лет пластинке». Я понимаю, для чего это делается… Но в этом есть какой-то подвох. 

Мы с тобой несколько раз обсуждали музыку, говорили о твоих любимых группах — о Sonic Youth, Depeche Mode, о Morphine. Но я никогда не спрашивал, а кто твои любимые композиторы? Ты же много классики слушаешь?

Если мне вот прямо сейчас надо что-­нибудь послушать, чтобы получить удовольствие, я слушаю Баха. Это всегда беспроигрышный вариант. Но если есть время и возможность покопаться, то я в каждом композиторе пытаюсь найти то, за что его любят и ценят другие, стараюсь это понять и осознать. Понятно, что такие яркие истории, как Моцарт, Шопен, Лист, проникают в тебя сразу. Но есть еще много других композиторов — тех, чьи имена не настолько на слуху и кто, на мой взгляд, недооценен. 

Потому что какие-то есть, будем говорить, «попсовые» вещи, которые все знают. У того же Моцарта, у Рахманинова. А есть то, что неизвестно широкой публике. Классику же вообще сложно слушать.

Бывает трудно. Я некоторое время пытаюсь проникнуть в эту музыку. Но если понимаю, что для меня это сложно и я не готов, то себя не насилую. Бывает, что я все понимаю, и мне не нравится. Среди классиков тоже есть свои проходимцы и множество переоцененных «сочинителей». Еще я заметил (это у меня связано только с классической музыкой): когда ее слушаешь, мир становится другим.

То есть она абсолютно меняет безумный ритм улицы.

Да, да, да. Ты сразу видишь детали, обращаешь внимание на то, на что без нее не обращаешь. Она подчеркивает настоящую красоту и делает отвратительно выпуклой ложь. 

У нас главная тема этого номера — улица, уличная культура и ее влияние на все, что можно: на одежду, музыку, еду и так далее. Поэтому я бы хотел поговорить об этом. Мы же с тобой одного поколения. Знаем, какой была советская улица. И вот я помню, как году в 1988 или 1989 попал на Арбат и увидел, что парни танцуют брейк. Ты помнишь, как оказался в этой уличной культуре, как стал ее частью?

Видимо, как раз из-за хип-хопа и брейк-­данса. Едва чему-то научившись, хотелось сразу это кому-то продемонстрировать. 

Где ты учился брейку?

Дома, по видеокассетам.

Не было же, понятно, никаких студий и школ.

Потом, когда все вышло на уровень выше, когда начали проходить фестивали, когда к ним нужно было готовиться, придумывать командные номера, тогда уже мы находили танцевальные классы, снимали их и тренировались целенаправленно. 

То есть для вас это серьезная история была?

Мы не были профессионалами. Но все фестивали обязательно посещали. 

Это какие фестивали?

Фестивали проходили по всей стране: в Риге, в Таллине, в Паланге, в Казани, в Нижнем Новгороде — «Колобок» назывался. Ну в Москве, понятно. 

В каком году это началось?

Хороший вопрос… Мне лет 17–18 было. Значит, 1987 или 1988 год. Но сам брейк-данс появился в Москве уже в 1984-м. 

А когда ты понял, что хочешь именно музыкой заниматься?

Хип-хоп делился на три основные составляющие: музыка, рисунок, танец. В этой среде начали появляться исполнители, которые пытались читать рэп, объединялись в группы. Мы тоже пробовали себя в этом ключе — писали тексты и на московских закрытых вечеринках под драм-машину пытались их исполнять. 

Я вспоминаю те годы, в конце 1980-х вышел из подполья русский рок — «Кино», «Наутилус Помпилиус», «Бригада С». Сейчас кажется, что тогда было царство русского рока. Но на самом деле нет. Это было царство «Ласкового мая», которые катали по стране сразу несколькими коллективами. И тут вы начинаете заниматься своим хип-хопом.

Думаю, что, если бы тогда вместо хип-хопа появилось что-нибудь еще, я бы с удовольствием этим занялся. Главное, чтобы это было максимально не похоже на то, что меня до этого окружало.

Ты помнишь, как вас — «Мальчишник» — в первый раз на телевизор пригласили?

Нет, уже и не вспомню. 

А я помню. Это была программа «Муз­Обоз». Услышал тогда ваши «Секс без перерыва» и «Танцы»… Вы были совершенно другие. Бомберы, кроссовки, подтанцовка! Это было ультрамодно.

На фоне происходившего тогда по всей стране, возможно, это было ультрамодно.

На улицах тебя тогда не стали узнавать?

Нет. Не особо. Меня крайне редко на улицах узнавали. Я не страдал от излишнего внимания — спокойно мог ходить в магазин. 

То есть телевизор тебе популярности не добавил.

Нет. Видимо, по телевизору я просто по-другому выглядел, не так, как в жизни. 

Где ты жил в то время?

В Матвеевском и у девушки, на Речном вокзале. 

У тебя с той поры остались какие-то места силы в Москве?

Да, пожалуй, что нет. Мое место силы — это я сам и тот кокон, который я создаю вокруг себя и в котором предпочитаю находиться. 

Для меня тоже метро долгое время было местом, где я много времени проводил. Ездил в институт, туда-сюда. Есть в этом что-то.

Согласен. И сейчас, когда попадаешь в метро, делаешь пересадку с линии на линию, невольно вспоминаешь, что здесь происходило «триста лет тому назад». 

Ты говоришь, что ты — человек кокона и тебе комфортнее быть одному. Но ты же большой артист с большой аудито­рией. Смотрю твои соцсети, а там только афиши и куски выступлений. Ты никогда не показываешь свою обычную жизнь.

У меня нет ничего такого особенного, чем мне было бы просто необходимо поделиться с человечеством. Я, в прин­ципе, не слежу за соцсетями других людей. Но все разные. Кому-то это нужно — максимум внимания. 

Ты боишься внимания? Потому что есть люди — большие звезды, которые в ответ на просьбу о селфи говорят: «Не надо, пожалуйста, отойдите от меня».

Иногда и я отказываю. Это все на уровне ощущений. Я чувствую, с каким настрое­нием человек подходит ко мне. Зачем он это делает. Некоторым это действи­тельно нужно, потому что они меня давно слушают, а значит, у нас общие убеждения. А иногда видишь, что чувак подходит просто для того, чтобы было что выложить в очередном посте: «Ааааа! Давай!» Он может даже нормально себя вести, но я отказы­ваю. 

Мне казалось, что у тебя сильное ядро поклонников, что в твоей аудитории нет «случайных» людей.

Меня могут узнать на улице люди, которые в последний раз слышали, допустим, ту же самую пластинку «Не в фокусе», и с тех пор — ничего… 

У тебя в этом году важная симво­лическая дата — 55 лет. Две пятер­ки. Ты как-то пережи­ваешь или проживаешь этот год по-­особенному?

Да нет, ничего особенного. Это, конечно, весьма занимательно, но лучше на эту тему долго не размышлять. Надеюсь, в день рождения у меня будет концерт или еще какое-нибудь «сомнительное мероприятие», которое позволит мне не слишком вовлекаться в самого себя. 

Да, у тебя нет тысячи телефонных звонков, тебе не надо накрывать на стол. То есть ты не любишь все эти праздники?

Как бы я к этому ни относился, все равно что-то щелкает в этот день. Становишься немного странным. Когда есть чем в этот день заняться, лучше этим заняться.

В начале 1990-х, когда ты начинал заниматься творчеством, ты представлял, кем будешь в 55 лет?

Не было никаких идей. 

Ты не думал, что о тебе будут такие заголовки в газетах: «Главный артист андеграунда»?

Нет, не думал. Если бы я об этом мечтал, то всего этого, наверняка, не случилось бы. Я бы совершал много неправильных действий, пытаясь этого добиться. И вообще, я думаю, что «главного артиста андеграунда» не знает никто. Потому что он главный и находится в очень глубоком «независимом подполье». 

Поскольку мы давно общаемся, могу сказать, что ты действительно никогда не говоришь ни о гонорарах, ни о тиражах, ни о скачиваниях. Ты всегда с этим очень аккуратен. 

Да. Я не веду подсчетов. 

Ты когда-нибудь задавал себе рамки, что, например, играешь только альтернативную музыку. Не целишься в большие хиты? Да, «Весна» и «Любовь» — это поколенческие хиты, но тем не менее это альтернативная музыка.

Если вы специально играете что-то такое непонятное, подразумевая под этим, что вы есть «альтернатива всему на свете», что вы «не такие, как все», и поэтому играете так, — тогда это не круто. 

Знаешь ли ты фанатов, которые ходят на твои концерты с самого начала?

Да, есть такие. 

Что ты чувствуешь к ним? Люди с тобой уже больше 30 лет.

Я, конечно, говорю им спасибо и все такое… Но глубоко не задумываюсь об этом. Я даже не совсем понимаю, в каком ключе об этом можно размышлять… 

Ты понимаешь же, что за 30–35 лет остался практически единственным, кто до сих пор актуален? Кто-то на «Ретро ФМ» выступает с хитами 1989-го, а у тебя получается себя перепридумывать.

Мне интересно делать то, чего я не делал раньше. Не повторять самого себя многократно (хотя этого сложно избежать), а все-таки меняться — не бояться ошибиться. 

Я понимаю, что ты — поэт, что ты пишешь, и это часть твоего естества. Люди пьют кофе по утрам, а ты пишешь стихи. Но артист — он же должен (вот именно что должен) выпускать с определенной периодичностью альбомы. Иначе он исчезнет. У тебя же тоже наверняка бывают моменты, когда ты говоришь сам себе: «Я не хочу. Я хочу отдохнуть». Как ты себя мотивируешь?

Сочиняя тексты, придумывая музыку, я делаю определенные выводы о том, что происходит со мной в данный момент. Когда записал пластинку, ты вроде как «выдохнул». На некоторое время тебе становится понятно: вот — это ты, все в порядке, продолжаем жить дальше. Но потом начинается новая история…

Ты чувствуешь возраст? Как он на тебя влияет?

Про себя я как про какого-то мальчика думаю. Да, есть некоторые физические особенности. Они соответствуют количеству прожитых дней. 

Для артиста, вообще для любого пуб­личного человека, признание — это определенное мерило творчества. Как ты понимаешь, что у тебя получился альбом, музыка? 

Первый мой критик и слушатель — это моя жена Лика. Если ей нравится, я спокоен. Все-таки мы не просто так себе находим вторые половины. Чем больше мы вместе живем, тем больше я это понимаю. 

Она не может тебе сказать: «Андрей, это что-то хреново вышло…»

Почему? Так и происходит. 

А дальше, когда музыка уже вышла, ты как-то следишь?

Нет. У меня начинаются репетиции. Мы начинаем этот материал играть. И этого хватает. Я не слушаю и не слежу. 

Как ты строишь свою концертную программу? Много хитов играете?

Обычно это актуальные на данный момент треки с последнего релиза, перемешанные с песнями из предыдущих пластинок, плюс «вечные хиты». У нас на репетиционной базе висят списки с потенциальными песнями для концерта. Если начинать это все играть, то можно неделями со сцены не уходить. 

Сколько у тебя нового материала на концер­те?

При выходе новых пластинок половина концерта обычно посвящается свежему материалу. 

Много. Как вы старые треки выби­раете — что играть, а что нет? Чисто по настроению?

Мы исходим из общего настроения основной программы на данный момент и выбираем то, что будет ей созвучно, то, что совпадает по смыслу. 

Тут два вопроса. Сколько можно «Весну» играть? И как ее можно не сыграть на концерте?

Да никто даже не замечает, что ее не было.

О чем будет новый альбом? Что это будет по настроению?

Там будет 14 треков. Половина из них будет посвящена тому, что происходит вокруг. А половина — внутренней реакции на это самое «происходящее». То есть половина — про внешнее, а другая половина — про внутреннее. И, видимо, поэтому мне сейчас сложно придумать название для пластинки. В ней есть эта двойственность. 

Почему ты не пошел по простому пути и не назвал ее «55»?

Не знаю. (Смеется.) Да у меня уже столько вариантов… 

Когда вы поедете в тур с новым материалом?

Начнем разгоняться потихоньку с августа. И где-то в сентябре поедем в тур. 

Сколько городов?

30 или 31. 

Как ты это физически вытягиваешь? Сколько концерт длится? Час-полтора?

Да, где-то полтора часа. 

Это очень тяжело физически. Ты готовишься как-то специально? Ходишь в зал?

Если выпадает возможность где-то в гостинице лишний раз сделать зарядку, то я делаю. Но в основном, когда ты в по­ездке, особенно в туре, лучше всего спать. И как можно больше. Сплю везде. Сплю в гримерке, в гостинице, в автомобиле. Тогда — нормально. 

Какой концерт, который ты посетил как слушатель, тебе запомнился?

Это было уже лет 15 или даже 20 назад. Лика случайно увидела, что Sonic Youth выступают в Стамбуле. Мы тут же купили билеты и на следующий день полетели на концерт. Это было отличное выступление. Полный зал. Бескомпромиссный звук, не отвлекающий внимания от артиста… И потом они через год играли в Москве… Мы послушали три песни и ушли. Такая хрень! 

Что было?

Был отвратительный звук. Что-то кряхтит, орет, крякает… Ни хрена не слышно. Еще же и музыка специфическая… Мы решили уйти, чтобы не разочаровываться. 

Ты много фестивалей или концертов посетил в своей жизни?

Не очень. Помню, был один раз на каком-то фестивале в Мадриде. Там впервые живьем увидел Depeche Mode. Даже пустил слезу, когда Мартин Гор запел песню с пластинки 1984 года (Some Great Reward, четвертая пластинка Depeche Mode. — Прим. ЧТИВА). 

Somebody.

Но не скажу, что был в восторге. Возможно, это был не самый лучший их концерт. 

Следишь за отечественной сценой?

Нет. 

Не интересно?

Иногда ребята чем-то делятся со мной: «Вот послушай». Но специально что-то искать, за кем-то следить — нет. В последнее время стал меньше слушать чужую музыку. Занимаюсь своей. 

Наслушанность — она важна вообще?

Мне кажется, в какой-то момент она мешать начинает. Ты же проживаешь жизнь, у тебя накапливается какой-то свой багаж, опыт, который хочется выплеснуть!

И ничего из того, что ты услышишь после, не сможет изменить твое первоначально сформированное восприятие. Наслушанность всегда будет преломлена этими впечатлениями. Но все равно всегда хочется быть чем-то приятно удивленным. Когда что-то новое или что-то из прошлого тебя впечатляет. 

Становишься старше и лучше, быстрее понимаешь музыкантов: как это записано, как сыграно. Хватает одного прослушивания, чтобы понять, как это сделано и можно ли что-то заимствовать, чем-то вдохновиться. 

У тебя есть условный топ из тех, кто тебя удивил за последнее время?

Мне очень нравится коллектив, назы­вается Mando Diao. Не знаешь такой? 

Нет.

На мой взгляд, группа должна собирать стадионы. А они по каким-то маленьким клубам катаются в Европе. Может, кстати, это и хорошо… 

А что они играют?

Рок-н-ролл или поп-рок… Непонятно… Но что-то очень «свое». Очень борзо, круто и попсово. В ковид они закрылись у себя, где-то там в Швеции, на острове, и записали пластинку со шведскими песнями, которые любили их родители. По мотиву и подаче очень похоже на русские песни. Хочется прямо по-русски дальше подпеть. Классная пластинка, советую! 

Сейчас вспомнил, как мне подарили пластинку с фортепиано-сессией Принца. Он просто сидел, разминался — что-то напевал. А это записали и выпустили.

Ничего себе. 

Это очень круто! У Принца хороший вокал, но то, как он чувствует музыку! Понятно, что запись так себе, но ты прям будто в гримерку попадаешь.

Надо послушать. 

У меня до сих пор лежит книжка детская, которую ты сам сделал и мне подарил. Скажи, у тебя есть в планах какой-то такой… немузыкальный проект?

Конкретных нет. Приходят какие-то мысли и идеи, но ничего серьезного. Не хочется повторяться. Если и делать книжку, то какую-то особенную. Пока нет такой идеи, которая меня бы не покидала. 

Я не думаю, что подкину тебе идею, но хочу рассказать историю уже к финалу нашего интервью. Я тут нашел у себя пластинку. Это сказка «Петя и волк» Прокофьева. А текст читает Дэвид Боуи. Я, во-первых, не знал, что она у меня есть. Во-вторых, сразу подумал: «Вот интересно было бы, сделай Дельфин что-то такое с какой-нибудь сказкой».

Посмотрим, может, и получится что-то подобное. Бывает, предлагают интересные проекты. Недавно на нас вышли одни ребята, предложили поехать с учеными смотреть на китов и делать аудиозаписи. 

Китов?

Да! И чтобы я на основе этих записей, возможно, придумал какой-то трек — обратил внимание людей на этих животных. Посмотрим, что получится. 

Дельфин про китов.

Да. (Смеется.)

А вообще ты строишь планы?

Скажем так: на какое-то обозримое будущее. Что я хотел бы сделать, что для этого нужно — иду маленькими шажками. Но в глобальную перспективу не смотрю. 

Какая у тебя перспектива?

Пара-тройка лет. 

Конечно. Тут, знаешь, люди и до пятницы-то планы не строят. Получается, что у тебя спрессованное чувство времени. Ты понимаешь свой ресурс и сколько тебе нужно его потратить, чтобы через три года сделать это, это и это.

Выходит, что так. 

Ты к 55 годам смог для себя сформулировать ответ на вопрос: что такое счастье?

Это не ново… Я думаю, что оно всегда находится в моменте. 

Ты можешь такой момент назвать, который у тебя зафиксировался?

Один из таких моментов случился, когда мы были всей семьей, лет 18 назад, в Индии. Я понимал, что такого уже никогда не будет: когда рядом жена, когда дети еще маленькие, но уже понятливые, когда вокруг солнце, море и песок. Было прекрасно! Я часто в воспоминаниях возвращаюсь именно туда, где счастье искрилось.