«Мое детство — это улицы, улицы, улицы, улицы. Улицы, которые тебя определяют, и улицы, которые тебя ограничивают».
Так начинается автобиография одного из моих любимых музыкантов — Моррисси. Несмотря на то, что между его детством в Манчестере и моим в Москве дистанция в 15 лет, я мог бы начать рассказ о себе с того же абзаца.
Мое поколение выросло на улице. Наши родители с утра до вечера работали, а мы в основном были предоставлены бабушкам, спортивным секциям или двору. Мне повезло сочетать все вышеупомянутое, но базовым вещам — первым определениям добра и зла, справедливости, общности интересов — меня научила улица.
Во дворе я нашел первых друзей и первых врагов, научился играть в футбол и хоккей, драться, лазить по крышам, играть в войнушку и ругаться матом.
Улица жила довольно простыми определениями хорошего и плохого, справедливого и несправедливого, трусости и чести, взаимовыручки и предательства. Драться за своих против превосходящих сил соседнего двора обязательно, но до первой крови, ногами лежачего бить нельзя, не делиться жвачкой (жуткий дефицит) — стыдно, нападать или унижать парня из чужого района на глазах его девушки с нашего района — западло.
Во всей этой дворовой культуре не было никакого блатного пацанства или «токсичной маскулинности». Никакого пафоса или показного героизма. Это просто было порядком вещей.
Двор очень быстро показывал, из чего ты сделан. Ни одна из институций в моей жизни так точно и быстро, как двор, не определяла: нормальный ты человек или более-менее говно.
Дальше мне, взрослому мужчине с детьми, несколькими образованиями и десятком больших проектов за спиной, следует написать о том, как взросление постепенно показывало всю наивность наших детских кодексов поведения, как уличные понятия оказались несовместимы со взрослой жизнью, но тут я неожиданно уткнулся в такой вот парадокс.
Всем хорошим я обязан своему дворовому детству и малолетним хулиганам. Всему плохому меня научили взрослые, интеллигентные люди.
