О том, как патриотическую сказку величайшего мастера детской литературы признали антисоветчиной, а самого Корнея Ивановича назвали двудушным, — вспоминаем вместе со специалистами Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля.
Жизнь не сказка
В октябре 1941-го Корней Иванович Чуковский вместе с супругой и дочерью Лидией уехал в Ташкент. В феврале 1942 года в столице Узбекистана начала работать Республиканская Комиссия по устройству и воспитанию эвакуированных детей и сирот. Чуковский вместе с дочерью и другими писателями расспрашивал отправленных в тыл ребят о судьбе родителей. Эти трагические рассказы вошли в его книгу «Дети и война» и в книгу «Слово предоставляется детям», написанную Лидией.
Корней Чуковский с детьми (Николаем, Лидией и Борисом) на берегу Финского залива. Куоккала, 1910-е
Агентство ФТМ
«Почти каждый день я читаю здесь лекции, выступаю в детдомах и проч. <…> эта работа захватила меня целиком», — писал Корней Иванович своему доброму товарищу Самуилу Маршаку. Хотя в дневнике Чуковского читаем другое признание от 17 января:
«Я опять на рубеже нищеты. Эти полтора месяца мы держались лишь тем, что я, выступая на всевозможных эстрадах, получал то 100, то 200, то 300 рублей. Сейчас это кончилось. А других источников денег не видно. Лида за все свое пребывание здесь не получила ни гроша».
В это время старший сын Чуковских, Николай, военный корреспондент, находился в блокадном Ленинграде, а от младшего, Бориса (Бобы), ушедшего на фронт с первых дней войны, не было вестей. «У меня все же есть упрямая уверенность, что мой Боба не погиб», — писал Корней Иванович своему неизменному адресату, Маршаку, в марте 1942-го, хотя, как потом выяснилось, Борис героически погиб еще в октябре под Можайском.
Слушая рассказы опаленных войной сирот, переживая личную трагедию и размышляя о судьбе страны, Чуковский, судя по его публикациям в местной прессе, задавался вопросом, нужно ли агитировать детей идти добровольцами на фронт и будут ли повинны в их гибели взрослые. С такими мыслями он взял перо и сел за сказку в стихах.
Из дневника, 3 марта 1942 года:
«Ночь. Совершенно не сплю. Пишу новую сказку. Начал ее 1-го февраля. Сперва совсем не писалось… Но в ночь на 1-ое и 2-ое марта — писал прямо набело десятки строк — как сомнамбула. Я писал стихами скорей, чем обычно пишу прозой; перо еле поспевало за мыслями. А теперь застопорилось. Написано до слов:
Ты, мартышка-пулеметчик…
А что дальше писать, не знаю…»
«День рождения. Ровно LX лет. Ташкент. Цветет урюк. Прохладно. Раннее утро. Чирикают птицы. Будет жаркий день.
Подарки у меня ко дню рождения такие. Боба пропал без вести. Последнее письмо от него — от 4 октября прошлого года из-под Вязьмы. Коля — в Ленинграде. С поврежденной ногой, на самом опасном фронте. Коля — стал бездомным: его квартиру разбомбили. У меня, очевидно, сгорела в Переделкине вся моя дача — со всей библиотекой, которую я собирал всю жизнь. И с такими картами на руках я должен писать веселую победную сказку…».
Просто сказка
Как видно из приведенного в письме стиха, читатель получит нечто неожиданное от Дедушки Корнея. И это действительно так. Вроде бы персонажи все те же, что и в «Крокодиле», «Бармалее», «Айболите», только рифмы к ним новые. Было бегемот/ревёт, стало бегемот/пулемёт; воробей/ветвей — воробей/батарей; верблюда/откуда — верблюде/орудий; и дальше: гиен / в плен, волков/полков, макаки/атаки, орангутанги / на фланге, в общем: и удава контузило лютого.
Вместо Петрограда и Африки появляются аллегорические страны: Айболития, Свирепия и Чудославия.
Конфликт возникает из-за того, что добрый доктор, который никогда никому не отказывал, вдруг говорит, что не станет лечить хищных зверей из Свирепии, потому что они истребляют других животных. На это волчица, которая «…съела сегодня двенадцать козлят», отвечает пятистишием, словно выхваченным из расовой доктрины Третьего рейха:
С ними нечего возиться —
С индюшатами, с ежами
Да с козлятами!
Если кто и околеет,
Их никто не пожалеет!
После этого начинается не просто битва, а прямо «Война! Война! / Со всех сторон / Дом Айболита окружен!», одни сражаются честно, другие шельмуют, разумеется, честные почти проигрывают, и тут на самолете врывается Ваня Васильчиков. Казалось бы, дальше все понятно. Нет, не все. Финал неожиданный.
Если раньше Каракула тонула от одного только упоминания о кулачках и каблучках Танечки-Ванечки, то теперь Васильчиков поступает так:
И всадил он Каракуле
Между глаз четыре пули.
В Петрограде юный герой простил Крокодила с дикими зверями и даже всех освободил. Здесь он уже не тот:
Но минуты не теряя,
Он пырнул ее штыком
И в овраг лисица злая
Покатилась кувырком.
Бармалей тоже, как мы помним, был помилован и обещал напечь для детей
пирогов и кренделей. В этой же сказке народ единогласно постановил:
«Ненавистного пирата
Расстрелять из автомата
немедленно!»
И сразу же в тихое утро осеннее,
В восемь часов в воскресение
Был приговор приведен в исполнение.
Остается добавить, что:
добрые звери спаслись от заразы, спасли их чудесные противогазы.
Но в чем-то Корней Иванович остался абсолютно верен себе. В конце сказки поэт, по-настоящему любящий детей, описывает исполнение самой заветной мечты всех малышей и подростков военного времени:
Столько пряников и яблоков
И сластей
Вдруг посыпалось из облака
На детей,
Что ребята три недели
Ели, ели, ели, ели.
Лучшая сказка
Чуковский писал в «Ташкентском альманахе» 1942 года:
«О нравственной борьбе с осатанелым фашизмом мы слишком мало говорим нашим детям. В этой грандиозной эпопее их зачастую прельщает лишь эффектный задор молодечества. Идейные цели войны слишком часто ускользают от них.
Чтобы рельефнее представить эти цели, я и вывел знакомого им Айболита, который издавна является в их глазах воплощением доброты, самоотверженности, верности долгу и мужества, и противопоставил ему разрушительную и подлую силу фашизма».
И там же: «Считаю необходимым построить всю сказку на терминах Совинформбюро, в этом ее литературная оригинальность. Я заметил, что дети пользуются этими терминами, это их слова в нынешней войне».
Обложка книги Корнея Чуковского «Одолеем Бармалея!», 1943
Public Domain
В августе 1942-го отрывки из сказки напечатали в «Правде Востока», почти сразу ее полностью опубликовала «Пионерская правда».
Чуковский писал сыну: «Все понимающие люди — Анна Ахматова, Толстой, А. Н. Тихонов, Лежнев — говорят, что это будет лучшая моя сказка», «Сказка имеет необыкновенный успех (в моем чтении) в частях Красной Армии — но будет ли она иметь успех у Фадеева и К0 — не знаю». Своему другу Маршаку поэт признавался без обиняков: «Я написал лучшую свою сказку».
«Одолеем Бармалея!» появилась в самый трудный момент войны: красноармейцы то отступали, то выходили из окружения. Напечатать ее готовились узбекский Госиздат, журнал «Огонек», отрывки должны были войти в антологию советской поэзии в честь 25-летия Октября. Автор с успехом читал сказку в самых разных аудиториях. Видимо, для людей того времени было в ней что-то такое, дающее силы, вселяющее надежду. Иначе она не стала бы чуть ли не литературной сенсацией, и робкие высказывания критиков, вроде «стихотворное переложения сводок Совинформбюро», «пародийное звучание», «неуместный плясовой ритм» не остались бы незамеченными.
Сказка — дрянь
Но в конце октября 1942 года Чуковский вдруг обнаружил, что в Ташкенте текст даже не сдали в набор. В Москве, в Детгизе тоже никаких подвижек не было. Вскоре автору запретили читать «Одолеем Бармалея!» по радио, открыто назвав сказку политически двусмысленной. Из юбилейной антологии произведение вычеркнул сам Сталин.
21 мая 1943 года в Детгизе устроили показательную порку «Бармалея». Понимая, чем все это может обернуться в дальнейшем, Чуковский решил заручиться поддержкой уважаемых литераторов. По состоянию на 2 июня 1943 года бумагу в Детгиз с требованием напечатать «Одолеем Бармалея!» подписали Шолохов и Толстой, обещали подписать Федин, Фадеев, Зощенко, Слонимский, Асеев, но вечером в дневнике появилось:
«Маршак вновь открылся предо мною как великий лицемер и лукавец. Дело идет не о том, чтобы расхвалить мою сказку, а о том, чтобы защитить ее от подлых интриг Детгиза. Но он стал „откровенно и дружески“, „из любви ко мне“ утверждать, что сказка вышла у меня неудачная, что лучше мне не печатать ее, и не подписал бумаги, которую подписали Толстой и Шолохов. Сказка действительно слабовата, но ведь речь шла о солидарности моего товарища со мною».
После этого добрые друзья и настоящие собратья по перу несколько лет почти не общались. Тогда, летом 1943-го, Чуковский посчитал, что верный товарищ его предал, а ведь Маршак просто настойчиво отговаривал публиковать сказку в Москве, и если бы Корней Иванович послушался, возможно, не случилось бы то, что случилось.
Самуил Маршак и Корней Чуковский (справа), 1957
Владимир Савостьянов / ТАСС
Благодаря поддержке литераторов «Одолеем Бармалея!» была благополучно опубликована, а 1 марта 1944 года в «Правде» вышла статья директора Института философии АН СССР Павла Юдина «Пошлая и вредная стряпня К. Чуковского». Гневная отповедь, пестрящая, в том числе, и явно абсурдными обвинениями, вроде «Как ребенок может представить, что лягушонок управляет настоящим танком, или воробья, едущего на мотоцикле, а утенок стреляет из тяжелых орудий?», вела к мысли:
«„Военная сказка“ К. Чуковского характеризует автора как человека или не понимающего долга писателя в Отечественной войне, или сознательно опошляющего великие задачи воспитания детей в духе социалистического патриотизма».
4 марта в газете «Литература и искусство» уже писатель Сергей Бородин (якобы прежде состряпавший донос на Мандельштама) задавался вопросом:
«… что же такое его [К. Ч.] „поэма“ — плод чудовищного недомыслия или сознательный пасквиль на великий подвиг нашего народа, карикатура на участников войны, прикрытая формой детской сказки?»
13 марта Чуковский сам отправил открытое письмо в редакцию газеты «Правда» и покаялся, что его сказка действительно оказалась плохой, но сознательно опошлять великие задачи воспитания детей в духе социалистического патриотизма он не собирался. Письмо не опубликовали, но те, кто надо, с ним ознакомились.
18 марта Президиум Союза советских писателей на своем специальном заседании единогласно обвинил Чуковского в политической расчетливости и двоедушии. На этот раз Фадеев в пространном докладе разнес «Бармалея», а Валентин Катаев коротко резюмировал: «Ваша сказка — дрянь!».
Из дневника, ночь на 28 июня 1944 года:
«… После ударов, которые мне нанесены из-за моей сказки, — на меня посыпались сотни других. <…> Если бы я умел пить, то я бы запил».
Нам, не жившим в те времена, несложно объяснить такую оголтелую критику страхом не угодить и не идти в ногу. Но наверняка сказка раздражала чем-то и достаточно смелых людей, например, того же Маршака (да и Катаев в Первую мировую награжден двумя Георгиевскими крестами и орденом Святой Анны IV степени с надписью «За храбрость»).
В ней вполне могли разглядеть подозрительные нестыковки. Если со страной Свирепией все понятно, то что это за Айболития? Это СССР? А Ваня, он тогда Второй фронт, что ли, без которого нам не справиться? Хотя в сказке прямо сказано: «Чудесная есть на востоке страна, / Державою славы зовется она». Значит Ваня из СССР, прилетел спасать беззащитную Европу. Тут вроде все правильно.
Но соединение языка фронтовых сводок с языком сказок, аллегорий с пугающим реализмом явно создает пародийный эффект. Однажды, в 1928 году, Чуковский уже писал сказку, где так же разделил зверей на хороших и плохих. Это был ранний вариант «Айболита» и назывался «Лимпопо». Там тоже с плохими зверями не церемонились. Ее тоже запретили. И в ней тоже были перестрелки:
Впереди бегут мартышки
И в нее бросают шишки,
Сзади белочки летят
И орешками палят,
А лягушки на опушке
Желудями как из пушки
Пу, пу, пу и пу, пу, пу.
Корней Чуковский во время встречи со школьниками, 1957
Александр Батанов / ТАСС
Совершенно другой эффект, но и таким языком о Великой народной войне не расскажешь. Вряд ли это было непонятно самому автору. Весной 1943-го, когда тучи еще не сгустились, Корней Иванович писал дочери:
«Я так захвачен работой о Чехове, что совсем не думаю о сказке, и мне неприятно, что сказка выходит. Из этого я вижу, что по природе я — критик, а совсем не детский писатель».
Удивительно такое слышать от легендарного сказочника. Научный сотрудник ГМИРЛИ имени В. И. Даля Павел Крючков считает:
«Скорее всего, это было сказано сгоряча. К середине 1940-х годов миллионы малышей выросли на его „Айболите“ и „Мухе-Цокотухе“, на „Мойдодыре“ и „Телефоне“, на „Краденом солнце“ и „Федорином горе“. Эти волшебные поэмы навсегда стали классикой. Вскоре после этого письма дочери Корней Иванович узнает о драматичной судьбе своей искренней „военной сказки“. Как бы там ни было, она останется только в военном времени.
Будучи по природе „многостаночником“, Чуковский не перестанет трудиться в литературоведении и в прочих „взрослых“ занятиях, дорогих его сердцу. Он продолжит изучать наследие Николая Некрасова, искусство художественного перевода и детскую психологию, он еще напишет книгу о русском языке и создаст замечательный сборник литературных портретов „Современники“. Впереди у него — более четверти века ежедневной работы и „живой как жизнь“ человеческой судьбы».
21 октября 2026 года в центральном здании Гослитмузея на Зубовском бульваре открылась выставка «Корней Чуковский. Живой как жизнь». Экспозиция показывает масштаб и разнообразие литературного наследия Чуковского, знакомит с ключевыми страницами его биографии и рассказывает о событиях литературной жизни России XX века, участником которых он был.
