Цесаревич с татуировкой дракона: инцидент в Оцу

В 1890 году 22-летний Николай Александрович отправился в масштабное азиатское турне. Император Александр III рассчитывал, что поездка поможет наследнику престола познакомиться с внешней политикой, культурой и устройствами других государств. В итоге будущий император вернулся из дипломатической поездки со шрамом от сабли и международным скандалом.

Николай собирался посетить Грецию, Египет, Индию, Цейлон, Сиам и Японию. Завершить поездку предстояло во Владивостоке, чтобы принять участие в церемонии закладки Транссибирской магистрали. Поездка не сводилась к протокольным приемам. Цесаревич активно осматривал достопримечательности и знакомился с местным бытом. Весной 1891 года он приплыл в Японию и пребывал в полном восторге от страны.

Цесаревич Николай Александрович в коляске-рикше. Нагасаки, 1891

Nagasaki City Library Archives

Проникнувшись местным колоритом, в Нагасаки он пригласил на борт флагманского крейсера «Память Азова» местных мастеров и набил на правом предплечье крупного цветного дракона. Мода на тату тогда только захватывала просвещенные умы. Однако вскоре восторг сменился страхом за свою жизнь.

Японский городовой

29 апреля (11 мая по н. с.) 1891 года Николай отправился из Киото в соседний город Оцу. Предстояло посетить храм Мии-дэра и прогуляться по улицам. Гости передвигались на рикшах — повозках, которые тянули люди. В одной ехал Николай, в следующей — его кузен, греческий принц Георг. Вдоль узкой улицы стояло оцепление из японских полицейских.

Среди стражей порядка был и 36-летний Цуда Сандзо. Выходец из самурайского рода, он после реформ пошел на службу в полицию, успев поучаствовать в подавлении восстания Сацума. Что именно происходило у него в голове в тот день, установить трудно. Многие историки сходятся на том, что у бывшего самурая случился приступ паранойи.

Николай II с татуировкой дракона на правом предплечье во время игры в теннис. Начало 1910-х

Public Domain

Цуда Сандзо, около 1890

The Eastern Culture Association

В Японии тогда ходили слухи, что лидер самурайского мятежа выжил и укрылся в России. По одной из версий, Цуда заподозрил, что иностранный наследник изучает местность с разведывательными целями для будущего вторжения, и решил действовать. Цесаревич описал события так:

«Не успели мы отъехать двухсот шагов, как вдруг на середину улицы бросается японский полицейский и, держа саблю обеими руками, ударяет меня сзади по голове! Я крикнул ему по-русски: „Что тебе?“ — и сделал прыжок через моего джен-рикшу. Обернувшись, увидел, что он все еще бежит на меня с поднятой саблей. Я со всех ног бросился по улице, придавив рану на голове рукой. Я хотел скрыться в толпе, но не мог, потому что японцы, сами перепуганные, разбежались во все стороны…»

Иллюстрация в La Gironde illustrée — нападение ошибочно перенесено в лодку. Жиль Баэр, 1891

La Gironde illustrée

Изображение инцидента в Le Petit Journal. Анри Мейер, 1891

Public Domain

На помощь Николаю пришел кузен. Георг наотмашь ударил нападавшего тростью, которую купил утром в качестве сувенира. Подоспевшие рикши скрутили самурая и обезвредили его же оружием. Раненого цесаревича завели в ближайшую лавку и оказали первую помощь. Основное лечение Николай Александрович получал уже в Киото, под присмотром хирургов с российских кораблей ему наложили швы.

По медицинскому освидетельствованию, удар рассек кожу на правой стороне головы на 9 сантиметров с повреждением надкостницы, а также задел ушную раковину и кисть руки, но череп остался цел.

Дело государственной важности

Для Токио покушение стало дипломатической катастрофой. Страна добивалась отмены неравноправных договоров с европейскими державами, а нападение полицейского на наследника Российской империи грозило тяжелейшими последствиями.

Японские власти отреагировали незамедлительно. Император Мэйдзи нарушил придворный протокол и лично прибыл на поезде в Киото, чтобы навестить раненого. Позже, когда Александр III приказал сыну прервать визит, Мэйдзи проводил Николая до порта и поднялся на борт крейсера «Память Азова», он стал первым в истории японским монархом, ступившим на палубу иностранного военного корабля.

Улица в японском городе Оцу, на которой было совершено нападение, 1891

Российская национальная библиотека

Рикши, спасшие цесаревича во время инцидента в Оцу, 1891

Public Domain

Наследнику вручили высшую награду страны — орден Хризантемы на золотой цепи. В общей сложности граждане Японии направили цесаревичу свыше 24 тысяч сочувствующих телеграмм, а жители родной деревни Цуды решили никогда не называть детей таким же именем. В мае 1891-го молодая японка Юко Хатакэяма совершила публичное самоубийство перед мэрией Киото, оставив записку, в которой просила прощения у русского принца за соотечественника, опозорившего нацию.

Правительство Японии требовало казнить Сандзо по статье о покушении на членов императорской семьи. Однако председатель Верховного суда проявил принципиальность: законы страны не предусматривали смертной казни за нападение на иностранных граждан. Цуду Сандзо приговорили к пожизненной каторге и отправили на остров Хоккайдо в тюрьму города Кусиро, где он скончался от пневмонии в сентябре того же года.

Миф об обиде

В советской и постсоветской историографии сформировалась версия, что именно сабельный удар заставил Николая II затаить личную обиду на Японию и в 1904 году легкомысленно ввязаться в войну. Однако это серьезное упрощение. Николай II действительно относился к азиатским народам свысока, но в конце XIX века такое высокомерие было абсолютной нормой для всей европейской аристократии.

Подарки от японской стороны для цесаревича Николая Александровича на палубе крейсера «Память Азова», 1891 

Российская национальная библиотека

Просвещенный Запад в принципе не воспринимал восточные государства как равных военно-политических соперников. Настоящими причинами Русско-японской войны стали столкновение интересов двух империй в Маньчжурии и Корее, а также борьба за незамерзающие порты Желтого моря.

Спустя два дня после покушения Николай писал: «Встал бодрым и веселым… Все японское мне так же нравится теперь, как и раньше 29-го, и я нисколько не сержусь на добрых японцев за отвратительный поступок одного фанатика, их соотечественника; мне так же, как прежде, любы их образцовые вещи, чистота и порядок…»