Астрофизик Тигран Хачатурянц рассуждает, как можно ответить на один из самых популярных вопросов научной фантастики: одни ли мы во Вселенной?
Как человечество оценивает везение? Совпадают ли наши представления о вероятности и судьбе с теми, что царят во Вселенной? Чем глубже мы всматриваемся в бездну, тем меньше кажется удачей то, что нашу планету до сих пор не пронзил случайный гамма-всплеск. Представьте: теплое одеяло атмосферы сорвано одним мгновением. Такова жизнь в космическом казино, где нашей участью правит беспристрастная вероятность. А проходят ли другие внеземные цивилизации те же испытания — или за столом мы сидим одни? Этот вопрос всерьез задавали с XVII века ученые и писатели — Фонтенель, Верн, Циолковский, Ферми — но четкого ответа до сих пор нет.
Энрико Ферми можно считать самым везучим нобелевским лауреатом: свое открытие он совершил в поисках совсем иного — нового химического элемента. В «сверхтяжелых» гонках он так и не поучаствовал, зато открытые им новые ядерные реакции не только предвещали его будущее, но и описали его характер. Работа в Манхэттенском проекте и открытие первого в мире ядерного реактора совпали с его профессиональными интересами, а его привычка задавать неожиданные вопросы была человеческим аналогом радиоактивного распада. Со временем такие вопросы без очевидного ответа получили располагающее имя — задачи Ферми.
В 1950 году, по пути на обед в Лос-Аламосской лаборатории, всплыла одна такая задача, и ее эхо все еще ждет ответа. Разговор об инопланетянах давно иссяк, все перешли на другие темы, но как плутоний не может отказаться от распада, так и Ферми не сдержался: «Но где же все?» Коллеги рассмеялись — не от неожиданности вопроса, к ней они привыкли, а от его простоты. Если жизнь может зародиться на любой пригодной планете, почему во Вселенной стоит такая оглушительная тишина? Вопрос стал известен как «парадокс Ферми», хотя, как часто бывает в науке, он уже витал в воздухе под именами других авторов, включая Циолковского. Но, как сказали бы в Лос-Аламосе, Finders, keepers — «Кто нашел, того и добыча». Философские записи Циолковского были малодоступны при его жизни, а в них как раз прячутся потенциальные ответы на парадокс.
Любой звездочет, любитель или профессионал может зайти на страницу телескопа «Гайя» и работать с данными полутора миллиардов звезд — лишь десяти процентов звезд нашей Галактики. Разглядывая звезду и ее орбиту, он может спросить: какова вероятность, что у нее есть планеты? А пригодные для жизни? Если наш звездочет не слишком начитался Азимова, он ограничится планетами с условиями, близкими к нашим. В конце концов он придет к чему-то похожему на уравнение Дрейка — радиоастронома, пытавшегося дать статистическую оценку внеземной жизни. В этом уравнении есть неподъемные параметры вроде «вероятности зарождения жизни на подходящей планете», которые можно считать разве что на пальцах. Но при любых оценках уравнение Дрейка отвечает все тем же вопросом: «Но где же все?»
Вместе с обществом эволюционировали и ответы на парадокс, и каждая следующая гипотеза лишь добавляет тревоги. Начнем с оптимизма: Циолковский предвосхитил гипотезу «зоопарка» — Земля всего лишь экспонат, где царят хаос и борьба за выживание, и мало какой космический посетитель захочет залезть к нам в клетку. Ответ на парадокс здесь — время: когда человечество дорастет до нужной стадии, к нам начнут наведываться.
Эпохи меди, бронзы и железа давно позади, а ядерная эпоха еще не отпраздновала столетия. А что, если ни одна форма жизни не способна ее пережить? Является ли расщепление атома смертным приговором? Так рассуждает гипотеза «великого фильтра»: любая цивилизация рано или поздно упирается в стену, за которой лишь смерть и останки древних культур. Многие считают главным фильтром абиогенез — возникновение жизни из химии, — который мы, с Божьей помощью, уже прошли. Другие видят фильтр впереди: в ядерном оружии, где цивилизация истребляет себя, или в сверхсветовом двигателе, без которого не выйти к звездам. А третьи напоминают, что фильтр не обязан ждать нашего решения: случайный гамма-всплеск стерилизует планету за секунды, не спрашивая, кто на ней живет и до какой эпохи успел дорасти. В космическом казино крупье не ошибается — он просто раздает. Если фильтр позади, стоит ожидать других счастливчиков; если впереди — остается надеяться на правильный выбор. К сожалению, на этом гипотезы, уповающие на оптимизм или на милость природы, заканчиваются, и человечеству стоит всмотреться в эпохи завоеваний.
Некой участью человек превратился в дикого кролика в лесу. Закат давно прошел, и темень леса — постоянное напоминание о краткости и непредсказуемости жизни. Что делать кролику? Молчать. Не издавать ни единого звука, дабы не стать маяком для голодающего хищника. Такова гипотеза «темного леса»: тишина космических соседей — признак того, что цивилизациям есть чего бояться друг от друга, особенно если среди них есть склонные к завоеваниям. Если она верна, то шум и гам нашей планеты, включая послания мира и песен «Битлз», отправленные в космос за последние десятилетия, становятся не веселым проектом, а ужасающим осознанием. Наша участь предрешена: цивилизация, поспешившая крикнуть в бездну, что она здесь и хочет дружить. Но в этой гипотезе Вселенная, подобно ковбою Дикого Запада, здоровается, сжимая револьвер за спиной. Повезет ли нам, как Ферми? Дело вероятности. Остается надеяться, что наши предшественники не сделали выбор за нас.
