«Убийцы» Тарковского: проба ученика, дебют мэтра

Осенью 1956 года в учебный павильон ВГИКа привели делегацию студентов из США. Гости хотели посмотреть, как снимают в старейшей киношколе мира, и вдруг в стенах советского вуза обнаружили уголок с чисто американским убранством. Перед стойкой бара красовались высокие круглые табуреты, на полках теснились иностранные бутылки, двое в длинных черных пальто ели яичницу, не снимая перчаток. Операторы командовали «Свет!», гример поправлял парик.

В эту минуту на площадку вышел Эрменгельд Коновалов, артист из циркового училища, приглашенный на роль чернокожего повара. Американцы с интересом понаблюдали и, ничего не сказав, на цыпочках вышли. Александр Гордон, однокурсник Тарковского и еще один режиссер фильма, потом вспоминал, что группа с облегчением выдохнула.

Это были съемки курсового фильма «‎Убийцы» Андрея Тарковского и двух его сорежиссеров. Михаил Ромм, руководитель, пожалуй, самой знаменитой мастерской в истории ВГИКа, дал студентам-второкурсникам задание — снять звуковой учебный фильм. Условия: работать в павильоне, актеров брать немного, в основу положить драматическое событие.

Павильонов, камер и пленки на всех не хватало, поэтому студенты снимали курсовые вдвоем или втроем. Тарковский и Гордон уже дружили, третьей позвали однокурсницу Марику Бейку, коммунистку из Греции. В 1956-м именно в ее квартире, где собирались греческие эмигранты, Тарковский и Гордон, по словам последнего, впервые встретили «почти западных» людей.

Западным был и материал курсового фильма — рассказ Эрнеста Хемингуэя «Убийцы». По сюжету двое наемных убийц приходят в закусочную провинциального городка. Они ждут шведа Оле Андресона, бывшего боксера, который обычно ужинает здесь в 6 часов вечера, чтобы застрелить его. Повара и молодого посетителя Ника Адамса, сквозного героя многих рассказов Хемингуэя, они связывают на кухне.

Швед так и не является, убийцы уходят, и Ник бежит в меблированные комнаты, чтобы предупредить Андресона. Тот лежит на кровати одетым, отвернувшись к стене. Боксер знает, что его заказали, но даже не пытается спастись. За что его ищут, Хемингуэй — мастер телеграфного стиля — так и не объясняет. Ник возвращается потрясенным и решает уехать из города.

Для советского студента 1956 года гангстерская история без морали в финале — довольно смелый выбор. Тот год начался с XX съезда, и, по воспоминаниям Гордона, студентам впервые после долгого перерыва разрешили ставить современных американских авторов. Показательно, что классик Сергей Васильев (один из создателей «Чапаева»), узнав, над чем работают ребята, удивился — неужели теперь можно? И признался, что завидует.

В роли Оле Андресона Гордон видел Василия Шукшина. Тот был старше большинства однокурсников и считался среди них самым сильным актером. Тарковский возмутился. Швед, говорил он, должен быть высоким и белобрысым, куда там Вася с его типично русской внешностью. Сам он хотел снять школьного друга по драмкружку Володю Куриленко. Гордон уступил. Посторонних во ВГИК без разрешения не пускали, поэтому с Куриленко репетировали в квартире Гордона.

Сценарий писали летом на даче под Тарусой. У Тарковских дома хранился довоенный сборник Хемингуэя. Повальная мода на «старика Хэма», когда портрет бородатого писателя в свитере от Dior висел едва ли не в каждой интеллигентской квартире, придет позже. Но и тогда, как пишет автор фундаментальных работ о творчестве Тарковского Майя Туровская, для молодого читателя Хемингуэй был почти культовой фигурой, так что выбору удивляться не стоит.

Затем случился провал, который окончательно определил актера на роль Оле. Едва Гордон отрепетировал сцену с Куриленко, в павильон вошли педагоги во главе с Роммом и предложили продолжать при них. Куриленко лежал на железной кровати, ослепленный прожекторами, в окружении мэтров. Позже он вспоминал, что чувствовал себя диковинным насекомым, которое вот-вот зашевелит лапками. Текст вылетел у него из головы. Так он потерял роль, и в итоге боксера-шведа сыграл Шукшин. Это было его первое появление на экране — эпизод в «Тихом Доне» Сергея Герасимова будет только через год.

От актеров Тарковский требовал простоты и естественности, а в монтаже оставлял длинные паузы, из них и вырастало напряжение. Музыки в фильме нет, иногда звучит только свист. Его издает посетитель бара, которого сыграл сам Тарковский, а насвистывает он джазовый стандарт «Lullaby of Birdland». Гордон с досадой отмечал, что режиссера загримировали неумело, и это заметно на экране.

Так или иначе, фильм удался. Курсовую оценили — летом 1957 года ее обсуждали на заседании кафедры, и педагоги не скупились на слова. Авторов хвалили за то, что обошлись без «липовой» Америки, и отдельно отмечали Шукшина. Ромм подытожил, что мастерская держится на таких людях, как Тарковский и Гордон. Еще годом раньше о Тарковском говорили «талантлив, но неровен», но после «Убийц» мнение о нем всерьез изменилось.

Киновед Дмитрий Салынский находит в «Убийцах» мотивы, которые пройдут через все фильмы Тарковского, в первую очередь — зеркало и часы. Еще важнее — устройство сюжета. История вертится вокруг героя, а он ничего не делает. Боксер Шукшина лежит в постели и ждет смерти. Салынский сравнивает такую конструкцию с оком тайфуна, штилем в центре бури. Вспомним, что фильм заканчивается репликой Оле Андресона: «Я вот полежу немного, соберусь с духом и выйду».

Дальше пути съемочной группы разошлись. Тарковский и Шукшин больше вместе не работали и близкими друзьями не стали. Туровская называет их однокурсниками и антиподами. Гордон через полтора года женился на сестре Тарковского Марине, а спустя полвека написал о шурине книгу «Не утоливший жажды». Сегодня ее страницы о съемках «Убийц» вместе с воспоминаниями Куриленко и стенограммой заседания кафедры собраны в проекте Госфильмофонда о Тарковском, и по ним эту историю можно восстановить почти целиком.

Отец режиссера, поэт Арсений Тарковский, посмотрев первый фильм сына, сказал, что Андрюше будет очень трудно: от своего видения мира он не отступится, но его попытаются сломить. Так и вышло. «Андрей Рублев» несколько лет пролежал на полке, а два последних фильма Тарковский снял за границей, откуда уже не вернулся. Подстраиваться под время он так и не научился, будто всю жизнь сверялся с теми часами, которые спешили на 20 минут.