Земной рай, утраченный золотой век и томление духа — редакция ЧТИВА исследует двойственную природу мечты в попытке ответить на главные вопросы: когда человек начал мечтать и вредно ли это делать?
«Мечтатель» — удивительное слово: это может быть и оскорбление, и комплимент. С одной стороны, дела не сделаны, цели не достигнуты (да и не было их поставлено, реалистичных целей), но мечтателю не до этого: он занят, он мечтает — валяется на диване нечесаный, в халате, как Обломов, и пустой взгляд его устремлен куда-то в область фантазии, где он рок-звезда на стадионе Уэмбли или, может быть, выступает в ООН с речью, которая навсегда примирит враждующие народы Ближнего Востока.
За завтраком он рассеян, потому что представляет себя римским центурионом, а из душа его невозможно выкурить, потому что там он мысленно дает интервью популярному блогеру, бегло останавливаясь на ключевых вопросах жизни и вселенной. «Мечтать не вредно!» — скептически замечают ему домашние в ответ на очередной пассаж о том, как оно все могло бы быть, или должно бы быть, или хотелось бы, чтобы было. Подразумевая, конечно, строго обратное: что это очень вредно — мечтать. Мечтатель в нашем безжалостном веке, все пересчитывающем на KPI, — существо гонимое и презренное.
С другой стороны, а кто, извините, у нас сегодня главный культурный герой, кем полагается восхищаться, кому подражать?
Как раз мечтателям и подражают, как раз ими и восхищаются. Для бизнесменов, стартаперов, звезд шоу-бизнеса и разного рода активистов — а других героев современность, к счастью или к сожалению, пока не предлагает — нет более высокой общественный похвалы, чем мечтатель, он же визионер. Более того, не иметь мечты теперь как-то даже и неприлично, если хочешь чего-нибудь добиться в этой жизни, и тем более, если уже добился.
У Мартина Лютера Кинга была мечта. У Стива Джобса была мечта.
Любое интервью серьезного публичного человека теперь начинается с того, что у этого человека есть (была, будет) мечта с большой буквы. Не важно при этом, что именно он делает: пишет популярную музыку, делает политическую карьеру или, например, оптом торгует на всю страну бетонными сваями. В случае бизнеса вопрос стоит даже острее: современный продвинутый бизнесмен при всем желании не может честно сказать «вы знаете, очень хороший вопрос, я продаю сваи, потому что люблю большие деньги и все, что за них можно приобрести» — нет, положено говорить, что ты мечтал забивать эти сваи с пяти лет, что сияющий образ платоновской идеальной сваи явился тебе в вещем сне, и никак иначе.
В общем, «мечтатель» — это как раз то слово, которое напишут на обложке журнала Time под вашим портретом, если объявят вас человеком года. Любой успех когда-то существовал исключительно в голове человека, этого успеха потом достигшего, в виде мечты разного градуса завиральности, вызывавшей у окружающих ту или иную степень раздражения.
Любому герою мотивационной литературы на его потрясающие предложения — сделать компьютер, который помещается в карман штанов, или, скажем, пускать темнокожих в автобусы наравне с белокожими — в обязательном порядке говорили сначала: «Ты что, идиот? Займись делом и найди нормальную работу».
Люди, которые никогда ни о чем не мечтали, на обложку Time (и вообще в историю) не попадают.
Они трудятся на линейных должностях, приносят большую пользу обществу и своему работодателю, и все у них в жизни хорошо. Чтобы сделать что-нибудь прорывное, надо сначала вообразить себе что-нибудь прорывное; воображать (заниматься визионерством) удобнее всего как раз в халате, ничего в повседневном смысле полезного не делая.
Даже больше того: попробуйте мыслить и при этом не мечтать — у вас при всем желании не получится. Древнегреческий философ Гераклит, человек, как и все древние греки, поумнее нас, говорил: «Человек — это существо, спящее наяву». Веками позже Иммануил Кант заметил, что вещь-в-себе таинственна и непознаваема.
В переводе с философского это значит, что мы ничего не знаем об окружающих нас предметах и явлениях, кроме того, что сообщают нам наши ненадежные человеческие чувства: небо синее не само по себе, объективно, а потому, что, во-первых, таким его видит человеческий глаз, а во-вторых, потому что люди однажды договорились называть увиденный над головой цвет синим.
Когда знаменитая картина Рене Магритта «Вероломство образов» предъявляет зрителю трубку с издевательской подписью «Это не трубка», хитрый бельгийский сюрреалист ни минуты не врет — никакой трубки на полотне действительно нет, есть только ее образ, чистая художественная фикция. Да что там, без участия мечты даже еды добыть не получится: стоит зайти в приложение доставки, как в голове немедленно возникнут вероломные образы желаемых товаров.
Получается, что человеческий мозг просто по своей природе обречен производить мечты — это его конструктивная особенность, и не важно, хотим мы того или нет.
Еще первобытные люди рисовали охрой на стенах пещер нелепых буйволов, призывая будущую удачную охоту. Через античных поэтов Гесиода и Овидия до нас дошли легенды о Золотом веке (уже тогда, по мнению античных людей, утраченном). Примерно такую же мечту о рае мы обнаруживаем в Книге Бытия: блаженная жизнь первых людей в Эдемском саду, а затем утрата гармонии и низвержение в мир, где приходится в поте лица ходить на работу.
То есть человечество довольно рано определилось с главной своей мечтой: прекрасный сад, в котором нет зла, страданий, боли и не надо ничего делать, если не хочется. С тех пор этот образ в той или иной форме возникает в культуре любой эпохи: от Средних веков, обещавших верующим попадание в рай в буквальном, практическом смысле, до современной рекламы, где каждый новый ЖК — Парадайз-сити, каждый круиз — билет в эдем, каждый кусочек шоколадки — райское наслаждение.
Существовали, конечно, вариации — например, викинги широко известны тем, что мечтали погибнуть в бою и оказаться в чертогах Валгаллы, где можно будет вечно драться с другими такими же отбитыми, прерываясь только на мед, окорок вепря и пышногрудых валькирий; осмотрительные буддисты предпочли бы от греха подальше вообще не существовать. Но мейнстримной мечтой всегда оставалась мечта о рае в той или иной форме, разнились только проекты его достижения и/или строительства.
Великие авраамические религии предлагали жить праведно, а потом умереть и обрести блаженство в следующей жизни. Затем началось итальянское Возрождение, и зазвучали первые предложения брать дело в свои руки: правители итальянских городов-государств взяли за правило делать из своей вотчины произведение искусства, а из своих дворцов — маленькие эдемы.
Утопические мыслители, начиная с Томмазо Кампанеллы, предлагали достичь земного рая через отмену частной собственности и обобществление жен.
Писатели-либертины вообще планировали достичь блаженства через потакание своей животной природе — до предела эту идею довел великий и ужасный маркиз де Сад, чьим фантазиям (довольно однообразным) мы обязаны термином «садизм». В XIX веке рационалистов сменили романтики, и модно стало мечтать о несбыточном. Появился даже специальный термин, Sehnsucht, — томление духа из-за невозможности достичь совершенной гармонии. Первая половина ХХ века дала миру несколько известных утопий, ни одна из них при близком знакомстве не выглядела привлекательно, и после Второй мировой мир вернулся к идее райского сада в буквальном смысле, только теперь это был научно-фантастический сад где-нибудь на Марсе, возможно, даже яблоневый.
А тем, кто в освоение Марса не верил, было предложено переселиться в сказку в жанре фэнтези. Джон Рональд Руэл Толкин называл такое желание подлинным, позитивным эскапизмом, то есть не побегом трусливого дезертира, но бегством узника из тюрьмы. В наше время к услугам таких узников целая индустрия развлечений, и каждый волен выбирать, в какой именно из вымышленных миров ему сбегать — в сериалы про рыцарей или драконов или на страницы деловой прессы.
С уверенностью, по итогам тысячелетних мечтаний миллиардов мечтателей, можно сказать только одно: человека разумного можно смело назвать человеком мечтающим. Человечество всю дорогу двигалось вперед благодаря мечте — как высокой («я изваяю прекрасную статую»), так и низкой («сейчас бы пельменей»), как общественной («счастье для всех людей»), так и частной («мы обвенчаемся, у нас будут прекрасные дети, и мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день»).
Вредно ли мечтать? Безусловно, но жизнь вообще вредная штука.
И да: человека года, конечно, будут звать на интервью — многочасовая практика в ванной была не зря, она пригодится.
