Спальник, который всегда со мной

Я был домашним ребенком. Слушать радио, читать книги с газетами и играть в FIFA 98 мне нравилось гораздо больше, чем шастать по улицам и пропадать во дворах. И все же уличный образ жизни был притягательным, но лишь моментами, когда это не мешало моим основным, весьма специфическим для подростка увлечениям.

Я вырос в одном из крупнейших московских спальных районов на окраине города. Крупнейших и вширь, и вверх — Коньково (это юго-запад, рыжая ветка) застраивали во второй половине 1980-х, поэтому дома были высокими, не в пример соседним Черемушкам, а количество жителей давно пробило 100 тысяч человек. У некоторых читателей, смутно представляющих, что такое Москва «обычная», не туристическая, есть немного искаженное восприятие столичной жизни. Для них сам факт рождения в столице — уже привилегия с серебряной ложкой во рту. Нередко так и есть, отрицать бессмысленно, но мир москвича, выросшего в пределах Бульварного или Садового, и такой же мир человека со столичной пропиской где-нибудь в Алтуфьеве, Кузьминках и моем Конькове — это две разных планеты.

Меня окружали улицы, названные в честь академиков и научных ге­ниев. Капица, Миклухо-Маклай, Волгин. Так повелось на юго-западе столицы на этапе развития, в начале 1990-х эту топонимику менять не стали, но на этом все академическое и просветительское для нас заканчивалось.

Спальник был замкнутым миром. 15-минутный город, когда все нужное — рядом (а если не рядом, то и не особо надо) — это не прожектерство современных урбанистов. Это то, что окружало и шлифовало тебя ежедневно. Кому-то из моих друзей везло. Из-за секций или какой-нибудь продвинутой школы эти люди постоянно мотались «в центр». Кто-то (будто бы большинство) жил, как я, 95 % времени перемещаясь внутри родного спальника или между другими спальными районами, по которым разбро­сало родственников.

Свою уличную социализацию я провел в статусе наблюдателя. Вместо того чтобы участвовать в уличных процессах от первого лица, я довольствовался отличным обзором на происходящее с балкона нашей 17-этажки. Но когда в редкие моменты я-домашний примыкал к ним-­уличным, эпизоды запоминались надолго.

Как на спор по очереди просовываем средний палец в окошко продавщицы в ларьке и убегаем (не уверен, что она вообще понимала значение жеста). Как хмуро идем после проигранного футбольного поединка, провожая игроков команды победителей до их подъездов салютом из камней и пивных бутылок. Как парень из соседней школы вызывает на стрелку нашего одноклассника (это была стрелка номер два, по итогам стрелки номер один он потерпел поражение и захотел реванша) и зрителей — полшколы вместо уроков. Как мы с другом треплем нервы рыбаку на Введенских прудах, кидая камешки в воду, а он гонится за нами через весь народ, обещая выдернуть наши ноги из жопы, а мы удираем и визуализи­руем угрозу. Ноги и жопа остались на своих местах, как и дурная башка, но чувствуя, что работа не доделана, мы в тот же день принимаемся бить пустые пивные бутылки о стальную дверь подземного гаража.

Сейчас это хулиганство кажется безрассудно идиотским, даже если не уходить в социологию девиантного поведения. Ты не понимал, зачем выковыриваешь кнопку вызова лифта на первом этаже. Ты не понимал, зачем пишешь «тут живет гнида» уже в самом лифте. Ты не понимал, зачем скручиваешь зубы столовской вилки в рокерскую «козу». Никаким осо­знанным социальным протестом и тестированием границ это не было. Мы понимали, что нам весело, и мы, безрассудные идиоты, веселились, как в последний раз.

Но в остальном — где была улица и где был я? Улицей для меня были короткостриженые одноклассники, которые в 12 лет хвастались количеством подтягиваний (я завидовал), в 14 — количеством выпитого (я завидовал еще яростнее), а в 16 они уже были в колледже, и я потерял счет их достижениям. Я был типичным парниковым ребенком, чей удел — наблюдать за крупнейшей школьной стрелкой на несколько сот человек с балкона и комментировать происходящее для друзей. Эта привычка (наблюдать, но не участвовать), среди прочих факторов, привела меня на первый курс гуманитарного университета, где наконец-то можно было не просто наблюдать, но вдохновиться на первые научные работы и описывать то, что видел и чувствовал, жонглируя академическим сленгом. Те мои одногруппники, что были глубже вовлечены в уличные процессы и провели молодость в различных неформальных объединениях, переключились на включенное наблюдение за своими же субкультурами и с удовольствием писали свои трушные курсовые-дипломы-кандидатские на знакомые темы.

О появлении новых субкультур я узнавал не на улице, а из прессы. Ка­кие-то «вайт смоки с Манеги», «трады», «хулсы» — в журнале «Молоток» я встречал их раньше, чем в переходе метро. До замкнутого мира московского спальника многие новинки субкультурного рынка доходили с опозданием. Но как только новый тренд просачивался, те, кто хотел поскорее социализироваться, принимались судорожно выбирать новый субкультурный титул. Чаще — просто отталкивались от того, что популярно во дворе.

Наши старшаки застали прайм районных группировок. Нам же достался слишком пестрый ассортимент. Во-первых, районная принадлежность никуда не делась. Но тебя за принадлежность к «Яське» (Ясеневу) или «Теплаку» (Теплому Стану) бить в чужом районе уже не стали бы. Во-вторых, система «свой–чужой» работала за счет футбола. Были районы «мясные», были районы «конские». Первых живых болельщиков «Локомотива» я встретил только после победы над «Интером» в октябре 2003-го. Третий столп — школа. Самый понятный пункт, на который ссылалась твоя самоидентификация. Тут тебе и школы «скиновские», и школы, где учились дети продавцов с местных рынков. И школы «рэперские», где все в трубах, а если ты хочешь «как все», ты тоже в трубах, и школы спортивные, где за широкие штаны могут отпинать но­гами после шестого урока.

У нас был школьный винегрет, где все менялось год от года. То вдруг возни­кает банда скинов с лысыми черепушками и одинаковыми лицами, то они снова отращивают волосы, потому что освоили кежуал-стиль, начинают гонять за «Спартак», и ты вновь можешь различать их по кудрям, торчащим из-под паленой кепки Burberry. То милый парень, на пару лет нас младше, достает нас на школьных репетициях, расспрашивая про гитары и усилители, а через четыре года ты смотришь сюжет, где его, участника радикальной группировки, сажают на шесть лет за уличные нападения на скинов.

Объединяли общие ценности.

Ларек с пивом и сухариками. Наша лавка радостей, где ты устанавливал доверительные отношения с продавцом, поэтому тебе продавали все без разбора.

Детская площадка. Дома по ТВ шел сериал «Элен и ребята», где герои кучковались в кафе. Кафе в пешей доступности не было, фудкорты с ТЦ еще не построили, но были детские площадки. Мы играли там совсем мелкими, а по мере взрос­ления новых пространств для досуга не появлялось, и мы оставались там же, отпугивая мам с детьми. Был вариант переместиться на скамейки в сквере, но там надо было конкурировать не с детьми, а с бабушками и местными пропойцами, и эту борьбу мы выигрывали не всегда.

Статус. Ценность ключевая и неоспоримая. Если ты уличный пацан, крепче и наглее остальных, ты в любом случае был центром притяжения. Не альфа-спортсмен из американского ромкома, которого должен превзойти главный герой-недотепа, все девушки с района не были твоими, многие пугались. Но конкуренцию за внимание ты выигрывал. Особенно если умел драться и тебе хватало смелости посылать школьных учителей, то есть быть вровень с теми, у кого был безусловный авторитет. И субкультурная идентификация сразу отходила на десятый план.

Если силы и уличной удали нет, тебе надо было выделяться хоть чем-то. Ты либо «умный» (можно списать), либо «богатый» (можно взять поиграть новую выдвижную Nokia), либо «на гитаре умеешь». А вот если ты был заурядный в учебе, не нашел компанию сильных, из бедной семьи, без специальных навыков и с плохо подвешенным языком, тебя травили. А если при этом еще и родители пьющие или вообще семью официально признавали неблагополучной, тогда травили еще сильнее, а я за этим наблюдал и не мог (не хотел) ничего сделать.

Недавно я впервые посмотрел фильм «Мама, не горюй!» и на пятой минуте увидел родной район. Вот же: наши немного ржавые турники, рядом с которыми была школьная стрелка, вон — истоптанная горка, с которой зимой катались на картонках, за кадром в 100 метрах — пивной ларек. А все вместе — сеттинг типичного криминального фильма конца девяностых с очень худым Гошей Куценко. Родные улицы из объемных ярких воспоминаний вдруг сжались до плоской выпотрошенной декорации, которую начинили неправдоподобным увлекательным сюжетом. Если это была вакцина от ностальгии, то она сработала.