Кем быть? Разумеется, богатым и здоровым быть гораздо лучше, чем бедным и больным, но в остальном человечество, кажется, так и не определилось до конца. В попытке найти ответ на этот вопрос ЧТИВО для начала обращается к мудрости прошедших эпох.
Зачем люди работают? «Ты дурак, что ли? — ответит на этот вопрос любой нормальный человек любому философу, такие вопросы задающему. — Еду я на что буду покупать? Штаны, кроссовки? Ипотеку я как буду выплачивать? Платить за отопление? На море я как поеду? Дружище, ты слышал когда-нибудь историю о том, как Адам и Ева были изгнаны из рая и как в процессе им было сообщено, что дальше они будут трудиться в поте лица своего, раз такие умные и так любят яблоки?» В каком-то смысле он будет прав — человек очень рано осознал труд как неизбежность (а куда деваться).
Другое дело, что человек не был бы человеком, если бы не попытался как-то эту неизбежность осмыслить — понять ее, восстать против нее или, наоборот, с ней примириться.
Американский писатель, журналист и легендарный интервьюер Стадс Теркел в 1974-м опубликовал книгу «Работа». В ней собраны беседы с людьми самых разных профессий и социальных слоев: от аптекаря до джазового музыканта, от мусорщика до управляющего заводом. Все эти люди рассказывали о том, как относятся к своей работе и какое место она занимает в их жизни. Общаясь с ними и записывая их ответы, Теркел пришел к выводу, что «работа не только является для нас способом пропитания, но и наполняет смыслом наше существование». Вывод этот ничего не объяснил: одно дело, когда люди работают по необходимости, но смысл существования? Имеет ли вообще наше существование за пределами работы какой-то смысл и способны ли мы сказать о себе что-нибудь по-настоящему содержательное, кроме «я пекарь» или «я плотник»?
Другой журналист, Скотт Саймон, в 2012 году обратил внимание на вроде бы банальную вещь: когда мы знакомимся с новыми людьми или рассказываем кому-то про своих родных и друзей, то в первую очередь характеризуем себя или своих близких через профессию. «Я продавец». «Моя мама — учительница». «Мой друг — страховой агент». Разбирая последствия начавшегося в 2008-м мирового кризиса, Саймон говорит о нем как о кризисе не только финансовом, но и экзистенциальном. Миллионы попавших под сокращение людей лишались не только заработка, но и места в жизни, а вместе с ним — понимания того, кто они такие.
Получается, большинство из нас в первую очередь мыслит себя именно через работу.
Об этом свидетельствует и история происхождения многих фамилий. В Германии много Мюллеров, что в переводе с немецкого означает «мельник», а в англоязычных странах полно Смитов, то есть, в русском эквиваленте, Кузнецовых. Своих Кузнецовых хватает и в России. Все эти фамилии появились еще в Средние века. Тогда, как и в наше время, род занятий человека считался его главной характеристикой.
А вот если смотреть в масштабах планеты, такое положение дел сложилось относительно недавно. Вплоть до нескольких последних тысячелетий основное занятие человека состояло в охоте и собирательстве, то есть буквально в том, чтобы найти себе еды. И, каким бы парадоксальным это ни казалось, несмотря на все достижения прогресса, усилий для этого древним людям приходилось тратить меньше, чем нам сейчас. Антропологи предполагают, что в среднем наши предки добывали пищу четыре часа в день, а все остальное время отдыхали. Получается, в жизни доисторических людей то, что можно сравнить с работой в нашем понимании, играло намного меньшую роль, чем у нас сейчас.
Так когда люди начали определять себя и других через работу? Когда наш труд превратился в один из главных, а то и главный критерий, определяющий наше представление о себе и о своем месте в мире? Корни такого мировоззрения, как и многих ключевых идей в истории западной мысли, уходят в Древнюю Грецию. Например, в учении Платона род занятий человека определялся его индивидуальными способностями и нуждами всех жителей государства: «Разделение труда в идеальном государстве соответственно потребностям и природным задаткам». Общество по Платону делилось на три части: занимавшихся управлением и «созерцанием истины» правителей-философов, защищающих государство воинов-стражей и обеспечивающих материальные потребности ремесленников, землевладельцев, торговцев, то есть, по сути, всех тех, кто не попадал в первые две категории, но был полезен своему полису.
Аристотель тоже говорил о предрасположенности людей к тому или иному роду занятий, только у него в зависимости от этих наклонностей одним надлежит быть рабами, а другим — свободными гражданами. Согласно автору «Политики» и «Метафизики», для некоторых рабство — естественное состояние. В частности, это относилось к варварам, то есть ко всем, кроме греков. Для них быть рабами было «полезно и справедливо».
При этом сам по себе труд древние не то что не любили, а прямо презирали.
Аристотель предлагал не считать полноценными гражданами земледельцев, ремесленников и торговцев. По сути, речь шла о разделении деятельности на физическую и интеллектуальную. Для последней, согласно Аристотелю, имел ключевое значение досуг — время, свободное от дел и предназначенное для умственного созерцания.
Лучшие из людей, в представлении Платона и Аристотеля, отличались в первую очередь тем, что могли предаваться досугу. Досуг же понимался не как безделье или отдых, а как умственная деятельность, способ наполнить свое существование смыслом через познание. В наше время чем-то подобным отчасти занимаются политики и академики, но далеко не все считают такое разделение справедливым.
Британский философ Бертран Рассел в эссе 1932 года «Похвала праздности» писал, что работа бывает двух типов: «Одни двигают материю, другие ими руководят». Рассел продвигает скептическое отношение к культу продуктивности и критикует позицию, согласно которой тяжкий труд сам по себе является добродетелью. Идея эта была новая — в Европе к тому моменту уже привыкли к мысли о том, что труд заповедан человеку высшими силами. Выступивший главным идеологом такого мировоззрения немецкий богослов и основоположник протестантизма Мартин Лютер в XVI веке призвал рассматривать труд не только как наказание за грехопадение, а как реализацию предначертанного свыше призвания.
Это уже близко к современному пониманию: мы определяем себя через работу, поскольку работа представляет путь, который для нас предначертан, а значит, добродетелен и хорош.
Чуть позже протестантское мировоззрение послужило идеологическим основанием для промышленной революции и ее последствий, а именно, культа трудолюбия в западном обществе. Представители низших слоев проводили на фабриках и в шахтах вплоть до 16 часов в день по шесть дней в неделю, а промышленники стремились к эффективному производству и максимальной прибыли. В русле протестантской этики и те и другие выполняли свое предназначение. Ударно трудишься? Молодец, живешь добродетельно. Много зарабатываешь? Так это хорошо, это значит, что Бог тебя любит. Во многом такое отношение господствует в западном обществе (да и во многих восточных) до сих пор.
Макс Вебер, известный социолог, зафиксировал сращение религиозной и экономической доктрины в тексте «Протестантская этика и дух капитализма», объяснив популярность учения Лютера в процветающих регионах Германской империи. Но далеко не все воспринимали трудоголизм как «правильный» способ существования — многие философы рефлексировали и над местом работы в жизни людей, и над социальным устройством, основанном на культе работоспособности и продуктивности.
Гегель, допустим, сформулировал для объяснения своих взглядов на промышленное общество схему отношений между рабом и господином. Схема эта, если верить Гегелю, очень простая: именно раб, то есть тот, кто занимает в трудовых отношениях зависимое положение, через свою деятельность обретает подлинную свободу — ведь он преобразует мир и через созидательную деятельность постигает себя. Господин же не является полноценной личностью, поскольку не трансформирует реальность.
По Гегелю, именно труд, а не власть над другим открывает путь к обретению своей собственной идентичности.
Карл Маркс хотя и критиковал капитализм за отчуждение рабочего от производимого им продукта и процесса труда, но сам труд считал важнейшей созидательной деятельностью, благодаря которой человек может реализовать себя. Это значит, что в идеальном обществе, свободном от классового разделения и эксплуататорства, работа превратилась бы для людей в ключевой способ выстраивания отношений с миром и — как и у Гегеля — обретения идентичности.
Другое интересное понимание труда принадлежало зятю Маркса экономисту Полю Лафаргу. Тот вслед за именитым родственником критиковал капитализм за промывание мозгов людям и прививание им нездорового трудоголизма.
В своем программном памфлете «Право на лень» Лафарг призывал установить ни много ни мало трехчасовой рабочий день и в целом призывал избавиться от презрения к бездельникам.
Еще одним способом помыслить себя вне работы стал радикальный «уход в лес», осуществленный американским философом Генри Дэвидом Торо. Тот попытался максимально устраниться от капиталистической системы и поселился в глуши. Там он обеспечивал себя всем необходимым: построил себе хижину и мебель, выращивал кукурузу, бобы и картофель, собирал ягоды, много читал, писал и размышлял. Торо прожил так два года, а потом вернулся в цивилизацию — не потому, что его проект провалился, а поскольку хотел успеть «прожить еще несколько жизней».
Так зачем человек работает? Здесь можно в духе капитализма и протестантской этики ответить, что труд не только способ заработка, ведь он заполняет наше время, наделяет ценностью отдых, поднимает нам самооценку, помогает нам воспитывать волю, поскольку порой бывает неприятен и требует преодоления себя. Все знают истории про людей, которые после выхода на пенсию за пару лет превратились в тень самих себя: хобби и возни с внуками оказывается недостаточно для того, чтобы сохранить личность. Приверженцы самоидентификации через труд опасаются, что если большинство наших обязанностей в ближайшем будущем возьмут на себя роботы и искусственный интеллект, то подобная участь может ждать не только пенсионеров, а все человечество.
С другой стороны, можно присоединиться к философскому лагерю борцов за право на лень и сказать, что человек не машина и не крупный рогатый скот и что низводить его до инструмента неправильно.
Оба лагеря объединяет одно: наутро после горячей философской дискуссии им придется идти на работу.
